Студент Гао Фань с детства отличался сообразительностью и к тому же обладал красивым лицом и изящными манерами. Четырнадцати лет он уже выдержал первый кандидатский экзамен. В богатых семьях все наперерыв стремились выдать за него своих дочерей, но он выбирал с большим капризом, так что очень часто восставал против воли отца. Отца его звали Чжун-хун. У него Фань был единственный сын, и отец, конечно, любил его и жалел, не имея сил перечить ему ни в чем, какой бы то ни был пустяк.

Несколько лет тому назад в восточной части их села жил некий Фань, уже пожилой человек, занимавшийся преподаванием начальной грамоты малолетним на улицах и площадях. Он поселился с семьей у Гао, сняв у них помещение. Его дочь, которой дали прозвание Цзян-чэн, была одних лет с Гао Фанем, и тогда, значит, ей было лет восемь-девять. Дети целыми днями играли и забавлялись вместе тихо и дружно, без ссор и неприятностей. Потом девочка вместе с отцом переехала в другое место. Прошло лет пять: вестей друг другу о себе семьи не подавали.

Однажды студент Гао увидел в одном узком переулке какую-то прелестную девушку, красоты такой, что среди обыкновенных людей совершенно не встречается. При ней была маленькая служанка, лет семи-восьми. Гао не смел поглядеть на нее как следует, а только бросил несколько косых взглядов. Девушка же остановила на нем глаза и как будто имела намерение с ним заговорить. Тут он рассмотрел ее пристальнее: оказалось, что это Цзян-чэн. До того они были изумлены, до того друг другу сразу обрадовались, что не могли вымолвить ни слова и глупо стояли, воззрившись один на другого. Только через некоторое время они простились, взволнованные и бесконечно влюбленные.

Студент, уходя, нарочно обронил на землю красный платок. Девочка-служанка подобрала его и весело передала госпоже. Тогда та вытащила свой платок из рукава, подменила его и, сделав вид, что здесь нет ничего особенного, сказала девочке:

– Кандидат Гао – не чужой человек. Нельзя нам прятать вещь, которую он обронил. Беги, верни ему это.

Девочка нагнала студента и передала ему платок. Гао взял его с огромным удовольствием и, вернувшись домой, прошел к матери. Он просил ее начать переговоры о браке.

– Послушай, сын, – говорила ему старуха, – у них ведь нет ни полкомнаты своей. Только и знают, что перебираются с места на место, то на север, то на юг. Что это тебе за пара?

– Так я хочу, – заявил он ей, – и, значит, никогда и ни в чем раскаиваться не буду.

Мать долго возражала, но осталась в нерешительности и пошла посоветоваться с мужем. Тот ни за что не хотел согласиться. Гао, услыша об этом, погрузился в унылую апатию. Ему кусок в горло не шел, и он перестал есть. Старуха была в большом горе и говорила мужу:

– Правда, что Фань беден, но не подлец же какой-нибудь или бесстыжий маклак! Позволь мне пройти к ним в дом. Если их девицу можно вообще взять замуж, то что за беда, что они бедны?

Муж согласился, и вот старуха, сделав вид, что желает идти вместе помолиться и возжечь свечи в храме Горного Владыки, явилась в дом Фаней. Она увидела сама, что у девушки чистые глаза, чудесные зубы – как есть красавица! Она сразу же ей сильно полюбилась; старуха тут же сделала роскошные подарки золотом и парчой, а затем прямо сказала, зачем пришла. Старуха Фань из вежливости отказывалась, отклоняла предложение, но потом приняла его, и дело было решено.

Студент, узнав от матери о том, что случилось, сейчас же повеселел и улыбнулся. Прошел год. Выбрали счастливый день, и юноша встретил дома свою молодую жену.

Супруги друг другу подходили и жили в большой радости. Однако жена любила сердиться и, сердясь, отворачивалась от мужа, словно от незнакомого. При этом язык у нее все время трещал без умолку, буквально оглушая человека. Студент, любя ее, готов был все стерпеть и вынести, но родители его, услышав как-то, не одобрили и потихоньку от нее сделали сыну выговор. Она, однако, услыхала, приняла к сердцу и стала браниться пуще прежнего. Тогда муж начал кое-как отвечать ей на бранные выкрики. Она рассвирепела еще больше, поколотила его и выгнала за дверь, а дверь захлопнула.

Студент покряхтывал за дверью, не смея в нее постучать; обхватил колени – так и проспал под крышей всю ночь. С этих пор жена глядела на него как на врага. Раньше еще можно было, постояв довольно долго на коленях, дать ее гневу пройти, но теперь дела пошли все хуже и хуже: как ни гни колени, ничто не действовало. Бедному мужу становилось с ней все труднее и труднее.

Старики Гао попробовали слегка ее пожурить, но она так резко ответила, что разговаривать с ней было уже невозможно, и старики, сильно разгневавшись, потребовали, чтобы сын дал ей окончательный развод. Старики Фань, боясь стыда и срама, просили кое-кого из друзей умолить Гао, чтобы он не делал этого, но Гао отказал, и дело было сделано.

Так прошло около года. Студент как-то раз встретил тестя; тот схватил его за рукав и притащил к себе в дом. Здесь он принялся просить прощения и просто не знал, как извиниться. Вышла нарядная дочь – супруги посмотрели друг на друга и сами не заметили, как растрогались.

Фань послал за вином и давай угощать зятя, потчуя его изо всех сил. Тут вскоре наступил вечер. Фань настойчиво оставлял его ночевать, постлал отдельную постель и пригласил мужа и жену лечь спать вместе.

На рассвете студент вернулся домой, но об этом не посмел сообщить ни отцу, ни матери и только, как говорится, «прикрывал и подшивал». С этих пор, дня через три, дней через пять, он приходил к тестю и ночевал у него в доме, а старики сидели у себя, ничего не зная.

В один прекрасный день Фань сам явился к старику Гао. Тот сначала его не принял, но так как Фань настойчиво требовал, то Гао велел его ввести. Фань ползал на коленях и умолял Гао, но тот ни за что не соглашался, ссылаясь на сына.

– Мой зять, – заявил ему Фань, – вчера ночевал у меня в доме, и я не слыхал, чтобы он говорил против меня.

Гао, в крайнем изумлении, спросил, когда же он успел там спать, и Фань рассказал все, как было. Гао, красный от стыда, извинился и сказал:

– Я, конечно, этого не знал. Но раз он любит ее, зачем я один стану ей врагом?

Фань ушел. Гао призвал сына и стал его бранить. Студент стоял, понурив голову и не дыша, а в это время Фань уже привел дочь.

– Я не могу, – сказал при этом старик Гао, – ради жены моего сына потакать его проступкам. Пусть лучше каждый из нас живет в своей половине. А вас, Фань, я попрошу потрудиться быть хозяином при этом торжестве восстановления нарушенного брака.

Фань принялся его уговаривать, но Гао не слушал. Старики поселились теперь на отдельном дворе и только послали молодым от себя служанку.

Прошел месяц. Супруги жили тихо, и старики стали как будто успокаиваться. Однако вскоре молодая жена опять начала себя распускать. У студента на лице иногда появлялись следы от ногтей. Старики, конечно, отлично знали, откуда это, но терпели и не спрашивали сына, пока однажды он, не выдержав побоев, не прибежал к родителям, чтобы спрятаться от жены. Вид у него был при этом растерянный – такой запуганный, словно у воробья, которого заклевывает коршун. Только что старики принялись его расспрашивать и утешать, удивляясь и охая, как невестка уже входила к ним, колотя палкой по чему попало и преследуя мужа. Она прямо прошла к старику, схватила приникшего к отцу мужа и стала его бить. Старики вскипели гневом и принялись ее ругать, но она не обращала на них ни малейшего внимания и продолжала бить мужа. Нанеся ему несколько десятков ударов палкой, она наконец в сердцах удалилась.

– Я хотел избежать скандалов, – говорил отец, прогоняя от себя сына, – и поэтому расторг ваш брак. Ты, однако, скандалы такие очень любишь. К чему же ты убегаешь от них?

После того как его прогнал отец, студент уже совершенно не знал, куда приткнуться и к кому пойти. Старик, боясь, как бы он, удрученный и изломанный, не причинил себе смерть, велел ему жить одному и только посылал ему пищу. Затем он позвал Фаня и велел ему проучить свою дочь. Тот вошел к ней и начал ее на тысячи ладов усовещивать, но дочь не только отказывалась слушать, но даже в ответ засыпала отца оскорбительными, скверными словами. Фань отряхнул платье и ушел, поклявшись, что между ними все кончено. Вскоре он от гнева захворал и умер, а вслед за ним умерла и старуха. Молодая, однако, из ненависти к отцу не пошла на похороны, а только и знала, что громко поносила его и бранила, нарочно стараясь, чтобы старикам Гао через стену было все слышно. Гао оставлял все это без внимания.

С тех пор как студент стал жить один, ему показалось, что он вырвался из кипящего котла. Однако ему стало как-то скучно, и вот он потихоньку позвал к себе сваху Ли, дал ей денег и велел привести к нему на дом гетеру. Та стала теперь приходить и уходить по ночам. Так продолжалось у них довольно долго. Однако жена мало-помалу да прознала; явилась к мужу в комнату и принялась ругаться оскорбительными словами. Студент с жаром принялся доказывать ей, что это неправда, клялся небом и днем… Наконец она удалилась к себе, но с этого дня стала все время подсматривать у входа к мужу.

Как-то раз только что сваха вышла от студента, как наткнулась на его жену, которая резко ее окрикнула. Сваха так изменилась в лице, что у жены все подозрения сразу выросли.

– Говори прямо, – кричала она ей, – что ты тут делаешь? Тогда я тебя еще, пожалуй, помилую. Если же что-нибудь скроешь, то твоим волосам придет конец.

Сваха, трясясь от страха, стала ей докладывать:

– Эти полмесяца здесь была два раза только одна Ли Юнь-нян из веселого дома. А сегодня как раз барин сказал мне, что он на горе Юй-цы увидел женщину из дома Тао; у нее острые и маленькие ножки, которые ему чрезвычайно полюбились. Он велел мне позвать ее. Правда, что она не из честных, но ей все же пока неудобно быть ночною посетительницей. Поэтому еще неизвестно, выйдет ли это дело.

Молодая сочла слова свахи правдивыми и поэтому обошлась с ней великодушно. Однако когда та уже собралась уходить, она снова задержала ее, а с наступлением сумерек стала ей приказывать:

– Ты ступай вперед и потуши у него свечу, а сама скажи, что пришла женщина от Тао.

Сваха так и поступила. Молодая быстро вошла к студенту, который, сильно обрадовавшись, схватил ее за руки и торопил сесть. Затем стал подробно рассказывать о том, как он алчет ее и жаждет. Женщина молчала, не проронив ни слова. Студент стал впотьмах искать ее ноги.

– С тех пор как там на горе я увидел твое лицо, милая фея, – шептал он, – в моей душе живет только любовь, и только к тебе.

Женщина все молчала.

– Давнее-давнее мое желание, – продолжал он, – вот наконец сегодня может исполниться… Как можно допустить, чтобы смотреть тебе в лицо и не распознавать его черт?

Схватил свечу, зажег. Смотрит – это Цзян-чэн. Перепугался насмерть, побледнел, выронил из рук свечу на пол, стал на колени и мотался от страха из стороны в сторону, как будто над шеей был занесен меч. Она взяла его за ухо и так притащила домой. Там она достала иглу и исколола ему сплошь все верхние части ног. Затем положила спать на низкую кровать. Когда же он проснулся, то она принялась его ругать несчетное число раз. Студент стал бояться ее, как тигра или волка. И даже тогда, когда она по временам дарила его взглядом, то на постели с ней он дрожал, робел и… ничего, как люди, делать не мог. Она хлестала его по щекам и, накричав на него, гнала прочь.

После этого он ей опротивел еще более, и она совершенно перестала считаться с ним как с человеком. Студент, живя среди духов, цветов и женщин, чувствовал себя как человек, сидящий в тюрьме среди грубых и зверских тиранов-смотрителей и взирающий с надеждой и страхом на тюремного старосту.

У жены Гао были две сестры, вышедшие замуж за студентов. Старшая была тихая и хорошая. Она заикалась и часто не уживалась с сестрой. Вторая – замужем за студентом Гэ – была, наоборот, хитрая, сметливая спорщица и острая на язык. Она любовалась собой, кокетничала, но по красоте была несравненно ниже Цзян-чэн, что вызывало в ней по отношению к сестре зависть и ревность. Когда сестры сходились, у них не было других разговоров, кроме как о власти своей половины над мужскою. Каждая торжествующе рассказывала о себе, и на этом обе тесно сблизились. Когда студент хотел идти к родственникам и друзьям, то жена кричала на него и сердилась, и, только идя к Гэ, он знал, что она заведомо ничего против этого не имеет.

Однажды он сидел и пил у Гэ. Напились.

– Чего ты так ее боишься? – смеялся над ним Гэ.

– Много в мире есть непонятного, – отвечал ему с усмешкой Гао. – То, чего я боюсь, – понятно: я боюсь ее красоты. А ведь кой у кого красавица похуже моей, а боится он ее так же, как и я. Этакое помрачение будет, пожалуй, посерьезнее!

Гэ страшно смутился и не нашелся возразить. Служанка подслушала этот разговор и донесла жене Гэ. Та рассвирепела, схватила палку и выбежала к ним. Студент, видя, в каком она состоянии, бросился к своим туфлям и хотел бежать, но палка уже взмахнулась и ударила его по спине. Три раза она ударила его, и три раза он падал с ног. Подняться уже не мог, и она нечаянно угодила ему прямо по голове. Сейчас же потекла кровь, словно сок из плода. Затем она ушла, а студент кое-как заковылял домой.

Когда он вернулся, жена, донельзя удивленная его видом, стала расспрашивать, как и что, но Гао, боясь сказать что-нибудь против свояченицы, не смел сообщить ей все сразу, и только когда она пристала к нему с вопросами, он наконец рассказал все, как было.

Сейчас же она повязала ему шелковым платком голову и сказала в сердцах:

– Кто ее просил бить чужого мужа?

Засучив рукава, подобрала платье, сунула за пазуху деревянный пест и с прислугой устремилась к сестре. Когда она пришла, та встретила ее приветливо и смеясь, но она, не говоря ни слова, ударила ее так, что та упала; разорвала ей штаны и стала бить… Вышибла зубы, рассекла губы… Брызнула моча, выскочил кал.

Гао ушла. Избитая сестра, не зная, что делать от стыда и злости, послала своего мужа к студенту Гао с жалобой. Тот выбежал ему навстречу и участливо соболезновал.

– Слушай, – сказал тот, отведя Гао в сторону, – я сюда пришел просто потому, что иначе поступить не мог. Я страшно доволен, что хоть чужими руками, да удалось проучить мою нахальную, бессердечную бабу. А нам-то с тобой враждовать, скажи, зачем?

Однако жена Гао успела это подслушать, выбежала и, тыча пальцем в лицо Гэ, ругалась и кричала:

– Паршивый вор! Жена дома страдает, бедная, а он тут перешептывается с чужими людьми, чтобы на этом подружиться! Ну как не забить такого мужа насмерть?

Крича изо всей мочи, побежала за палкой, но Гэ, почуя большую беду, бросился к двери и быстро удрал.

С этих пор у студента не стало никого, к кому можно было бы пойти.

Зашел к нему как-то раз его товарищ по занятиям Ван Цзы-я, и он упросил его с ним посидеть. За вином Ван стал шутить и острить насчет его женской половины, густо уснащая речь непристойностями. Жена Гао, увидя, что у него сидит гость, подслушала эти речи и, незаметно подбросив гостю в суп ядовитый боб, подала на стол. Вскоре после этого Вана стало рвать, больно, нестерпимо, так что, казалось, еле-еле оставалось, чем дышать. Жена Гао послала служанку спросить его, посмеет ли он еще быть таким непристойным. Тут Ван понял, откуда пришла болезнь, застонал и умолял смилостивиться. Взглянул на стол – перед ним уже стоял суп из чечевицы лу и ждал его. Съев суп, больной почувствовал облегчение, и рвота остановилась.

После этого все сверстники и товарищи Гао друг друга предупредили, и уже никто не решался прийти к нему выпить.

У Вана была винная лавка, у которой росло много красных слив.

Однажды он устроил пирушку, созвав товарищей и приятелей. Гао доложил супруге, что у него назначено литературное собрание, и тоже пошел к Вану. Под вечер, когда все уже охмелели, Ван сказал приятелям:

– Здесь как раз гостит знаменитая певица из Наньчана. Можно будет позвать ее сюда к нам, пусть выпьет с нами!

Все изъявили полное удовольствие, но Гао сейчас же отодвинулся от стола, встал и начал прощаться. Публика бросилась его задерживать и тащила обратно.

– Правда, что у тебя дома уши и глаза берут далеко, но сюда-то они уж не дойдут!

И поклялись наложить печать на свои рты. Тогда наконец Гао вновь уселся на свое место.

Затем к ним действительно вышла певичка. Лет ей было семнадцать-восемнадцать. Чудесно бряцали на ней безделушки из драгоценных камней. Тучи прически лежали прекрасным узором, словно выхваченные из резьбы. Спросили, как ее зовут. Оказалось, что фамилия ее Се, а именуют ее Фан-лань, Пахучая Орхидея. Ее восклицания и речи были полны высшего изящества и тонкой привлекательности, так что весь стол сходил с ума. А между тем она обратила особое внимание на Гао и часто давала ему это понять выражением своего лица. Публика скоро это заметила и потащила студента к ней, усадив их рядышком, плечом к плечу.

Фан-лань взяла его руку и написала пальцем на его ладони знак су – «останься ночевать». Студент хотел уйти – не мог, хотел остаться – не смел. В сердце все перемешалось, словно путаные нити.

Словами он ничего не мог выразить, а, наклонив голову, слушал, что она шептала. Уже давно охмелев от вина, он теперь все более и более терял голову в безумном волнении и сразу забыл о спящем дома нарумяненном тигре.

Вскоре послышались звуки водяных часов, уже сильно подвинувшихся к ночи. Гости в лавке поредели и вскоре все ушли. Только в дальнем углу сидел за столом какой-то красивый молодой человек и пил один при свече. Маленький слуга-отрок, с салфеткой в руке, ему прислуживал. Пировавшие за столом обратили внимание на высокое изящество этого юноши и обменивались потихоньку мнениями. Вскоре затем юноша кончил пить и ушел, но слуга вернулся и, подойдя к Гао, сказал:

– Мой хозяин ждет вас на пару слов.

Публика так и не узнала, кто это был, но Гао, резко изменившись в лице и не имея даже времени попрощаться, быстро-быстро убежал. Юноша, конечно, оказался его женой, Цзян-чэн, а слугой его же прислуга.

Теперь он пошел за ней домой, лег и покорно подставил себя под удары плети и палки.

С этих пор она стала его держать еще строже, и даже простые визиты к ним по случаю траура или радостных событий совершенно прекратились.

Приехал окружной экзаменатор и открыл сессию. Гао за неверное понимание канонического текста был из кандидатов разжалован в низшую степень.

Однажды он о чем-то заговорил со служанкой. Жена, заподозрив его в связи с ней, схватила винный жбан, надела ей на голову и давай по нему колотить. Затем связала мужа с ней вместе, взяла вышивальные ножницы, отрезала у них на животе по куску мяса и пересадила от одного к другому. Затем развязала их и велела каждому сделать перевязку самому. Говорят, что прошло больше месяца, прежде чем заплаты срослись с живым телом в одно целое.

Бывало, она голыми ногами топчет блин, бросит в грязь и велит мужу подобрать и съесть. И такие шутки выделывала с ним на каждом шагу.

Мать Гао, случайно придя к ним ради сына и увидя, как он высох и изможден, вернулась домой и стала горько рыдать, ища смерти. Ночью она увидела во сне какого-то старца.

«Не надо мучиться и горевать, – заявил он ей. – Это все дела их предыдущей жизни. Цзян-чэн на самом деле долговечная мышь, которую кормил покойный хэшан Цзин Е, а господин Гао, твой сын, был в своей первой жизни ученым. Однажды он случайно заехал в храм и нечаянно раздавил мышь. И вот теперь она ему мстит. Человеческой силе здесь нечего делать. Ты вставай теперь пораньше и сердцем, полным веры и благоговения, читай священные слова молитвы к Гуань-инь[205]. Читай их по сто раз, и по молитве твоей будет тебе воздаяние!»

Старуха проснулась и рассказала сон мужу. Тот подивился, но вместе с ней стал послушно исполнять то, что было внушено.

Прошло еще около двух месяцев. Жена Гао свирепствовала по-прежнему. Кроме того, она теперь стала как-то особенно неистовствовать и сходить с ума. Услышит на улице военный барабан – бежит сейчас же в чем попало, со взъерошенными волосами, и, глупо уставясь, вытягивает шею и глазеет. Хоть тысяча человек тут будь и указывай на нее пальцами, не обратит внимания. Старики, родители сына, краснели за нее, но запретить ей не могли и должны были ограничиться безмолвным порицанием.

Вдруг однажды является в село старик-хэшан, останавливается у ворот Гао и начинает проповедовать о воздаяниях за дела прежней жизни. Слушатели стояли стеной вокруг него. Хэшан стал дуть в кожу на барабане, подражая мычанию коровы, и вдруг жена Гао выбежала из ворот. Видя, что людей так много, что нет возможности взглянуть через толпу, она велела служанке принести из дома диван, влезла на него и стала смотреть. Все глаза уставились на нее, но она делала вид, что не замечает.

Монах, кончив проповедь, попросил чашку чистой воды и, взяв ее в руку, обратился к жене Гао со словами:

– Не злись, не злись! Прежняя твоя жизнь – не ложь. Нынешняя твоя жизнь – не истина. Брысь! Мышь, мышь, спрячь голову, беги! Смотри, чтоб не погнался кот!

Проговорив все это, он набрал в рот воды и прыснул прямо ей в лицо. Румяна и белила так и потекли вниз, запачкав всю одежду.

Публика ахнула, ожидая, что женщина сейчас же придет в ярость, но та ровно ничего не сказала, вытерлась и пошла домой. Хэшан вслед за этим тоже ушел.

Войдя к себе, женщина села и сидела, как помешавшаяся: грустно-грустно так смотрела, словно чего-то лишилась. Целый день ничего не ела, постлала себе постель и сейчас же легла.

Вдруг среди ночи она разбудила мужа. Тот, думая, что ей нужно, как говорится, обронить, бросился подавать ей ночной горшок, но она оттолкнула это и в темноте схватила мужа за руку, таща его под одеяло. Студент повиновался… Все члены тела его дрожали от испуга, словно ему предъявили царский указ.

– Я довела тебя до такого состояния, – говорила она, волнуясь, – можно ли меня считать за человека?

Стала теперь рукой гладить его по всему телу и каждый раз, как нащупывала следы от ножа или палки, всхлипывала и роняла слезы, впиваясь сама в себя ногтями и изливая досаду, что нет на нее смерти. Студент, видя ее в таком состоянии, совершенно не мог вынести этого, бросился ее успокаивать всякими ласковыми словами.

– Я думаю, – сказала она, – что этот хэшан, наверное, сам бодхисатва, принявший вид человека. Как только его чистая вода на меня брызнула, у меня все внутри как будто переменилось. Теперь я вспоминаю то, что я до сих пор делала, и все это мне кажется каким-то миром вне меня. Уж не была ли я раньше не человеком, а чем-то другим? И что у меня была за душа! Была мужу жена и не могла дать ему радости. Свекрови своей не умела служить[206]. Завтра же переедем опять к старикам и будем с ними вместе жить по-прежнему! Мне так удобнее, пожалуй, будет за ними ухаживать!

И так она говорила всю ночь: слова лились, словно сучилась нить; словно рассказывала ему после десятилетней разлуки.

Рано утром она встала. Сейчас же сложила платье, собрала вещи, велела служанке тащить сундук, а сама понесла одеяла и матрацы и торопила мужа идти вперед, стучаться к старикам. Старуха нерешительно медлила и имела вид сбитой с толку, но невестка с прислугой уже входили в дом. Мать за ней. Цзян-чэн упала на землю, рыдала вся в слезах, умоляя старуху не дать ей только умереть. Видя теперь ее искренность, старуха тоже заплакала.

– Дитя мое, зачем ты это делала? – говорила она.

Сын тогда рассказал матери во всех подробностях, что случилось, и та поняла, что прежний ее сон сбылся. Сильно обрадовалась и сейчас же велела слугам приготовить супругам их прежнее помещение.

С этих пор молодая стала приветливой к старикам и послушной куда больше, чем любой почтительный сын. Когда она кого-нибудь встречала, то краснела, словно новобрачная. Иногда ей в шутку напоминали о прошлом: краска заливала тогда ей лицо. Кроме того, она оказалась вежливой и прилежной.

Прошло три года. Старики не спрашивали о делах, а они уже были очень богаты, тысячи лежали у них уже сотнями.

В этом же году студент прошел на высших экзаменах.

Жена теперь часто говорила ему:

– Ты до сих пор ведь еще помнишь девицу Фан-лань, хотя и видел ее всего раз!

Однако студент, не принимая теперь уже никаких огорчений, был во всех своих желаниях вполне удовлетворен, так что разные вздорные мысли уже не смели рождаться в голове, и он отвечал ей кое-как.

Потом ему пришлось для следующих экзаменов ехать в столицу.

Вернувшись через несколько месяцев, он вошел к жене и увидел, что Фан-лань сидит с его женой и играет в шахматы. Вне себя от изумления, спросил: как это понять? Оказывается, она выкупила ее за несколько ланов.

Я в Шаосинфу познакомился с Ван Цзы-я. Он мне рассказал это со всеми подробностями. Целую ночь говорил!