Конечно, Всевышний приготовил счастливый конец для нашей истории. Когда мы оба научились слышать себя и друг друга, он перестал устраивать нам экзамены по пройденным урокам. Мы были готовы встать на следующую ступень, нам больше ничего не мешало двигаться дальше.

В последнюю встречу в этой реинкарнации мы сидели в парке лечебницы возле озера. Это была тёплая ранняя осень. Смеркалось. Я снова рассказывал Ангелине нашу историю. Память уже реже возвращалась к ней, но в этот день Ангелина снова смотрела на меня с той самой многовековой любовью. Как потом оказалось, это был её последний прыжок в воспоминания. Ангелина молчала, глядя мне в глаза. Нам давно уже было достаточно взглядов и прикосновений, чтобы понять друг друга.

Когда я поднялся, чтобы отвести её в палату, она сказала:

— На пороге новая эра для человечества, — её голос звучал ровно и спокойно.

Я присел обратно.

— Нет, люди не будут летать или читать мысли друг друга, — усмехнулась Ангелина. — Они примут свою человеческую природу, научатся ценить самое важное создание Всевышнего. Они, наконец, откроют своё сердце для любви.

Я молчал.

— Я бы хотела увидеть мир без войн и смертельных болезней…

Она закрыла глаза, подставляя лицо лунному свету, который падал на ровную гладь озера. Тонкая полоска разделила её лицо надвое, как разделяет горизонт небо и землю. Я должен был почувствовать, что вижу её в последний раз в этой жизни. Но моя интуиция не была так развита, как её.

Ангелина взяла меня за руку, поцеловала, а когда я уходил, обняла на прощание.

— До завтра, любовь моя, — прошептал я, не желая отпускать её из объятий. Как только я переступлю порог её палаты, она тут же забудет обо мне. Но однажды я пообещал ей помнить за двоих.

— Если души не умирают, значит, прощаться — отрицать разлуку, — ответила мне она.

Когда я приехал в лечебницу на следующее утро, мне сказали, что Ангелина не проснулась.

Принятие — вот какой урок мы оба получили в этой реинкарнации.

Ангелина приняла свой дар, научилась рассказывать мне всё, что её тревожило. А я научился доверять её интуиции, слышать и слушать. У меня тоже был дар — лечить чужие души. И я до конца не сходил со своего пути.

Если и существует идеал гармонии в отношениях, то мы обрели его. Мы стали друг для друга опорой, которой обоим не хватало во всех воплощениях. Ангелина помогала мне понимать людей и их проблемы. Ей было комфортно в психотерапии, она чувствовала, что её дар может быть полезен.

Когда мы оставались вдвоём после консультаций, я замечал особый блеск в её медовых глазах. Она была по-настоящему счастлива.

— Я нужна Миру, — улыбалась Ангелина.

Она была нужна всему миру и мне.

Когда мы приняли решение жить вместе — нас никто не поддержал: ни мои родители, ни её. Но это не было для нас чем-то новым, мы уже проживали подобное. Лишь свекровь поддержала Ангелину, сказав, что она сделала правильный выбор — жить. Соломон хотел бы этого.

Во мне не было ревности к её мужу и сыну, я приезжал вместе с ней к их могилам.

— Знаешь, почему мне ближе кремация? — однажды спросила Ангелина, когда мы стояли напротив памятников Соломона и Оскара.

— Потому что это освобождение души, — вздохнул я.

— Да, — она положила голову мне на плечо. — Наверное, когда в фильмах сжигают тело, чтобы отпустить призрак души умершего, даже не догадываются, насколько они близки к истине.

Ангелина хотела уехать из родного города, поселиться где-нибудь в глуши, где будем только мы. Но мне удалось убедить её, что это бегство будет означать, будто мы снова сдались — пошли на поводу у тех, кто не имеет права диктовать нам как жить.

— Я намерен бороться. За нас. За наше счастье. За нашу любовь.

— Иногда отступление — это проявление силы, а не слабости, милый, — улыбалась в ответ Ангелина.

Но я настаивал на своём. Она соглашалась, а потом говорила:

— В твоём характере иногда показываются сила и упорство, которые я помню у Владимира, Майрона и Соломона. Но в этом воплощении ты больше склонен к любви и заботе, которые я не забыла в Айрин.

— Мы будем жить здесь. И умрём здесь, — добавлял я.

— В один день? — Ангелина подшучивала надо мной.

— Да! — но я был серьёзен.

— Там, где всё началось?

— Да!

Ангелина смеялась.

— Ты издеваешься надо мной, верно?

— Я верю тебе и доверяю свою жизнь.

Я боялся не оправдать это доверие. Мне всегда казалось, что я слабее Соломона, но Ангелина переубеждала меня одной единственной фразой:

— Только рядом с тобой я сплю без кошмаров.

На двадцать первой неделе беременности, когда мы были на УЗИ, врач спросила:

— Хотите узнать пол ребёнка?

— Мальчик, — прошептала Ангелина, сжимая мою ладонь. Я тоже был уверен в этом.

— Девочка, — улыбнулась нам врач.

— Девочка? — в один голос переспросили мы, переглянувшись.

Врач кивнула.

— Девочка, — повторила Ангелина, когда мы уже сидели в машине.

— Это правда?

— Может, мы заслужили искупление? — Она пожала плечами.

Мы оба хотели верить, что нам больше не придётся переживать смерть сына. Хотели верить, но по-настоящему поверили, когда в день родов Ангелине на грудь положили нашу дочь и подтвердили:

— Девочка.

Впервые за все реинкарнации у нас родилась дочь. Девочка принесла в нашу жизнь долгожданное спокойствие и настоящее счастье.

— Янина[19], — произнесла Ангелина, прижимая её к себе, — Всевышний нас помиловал.

Она посмотрела на меня и улыбнулась. Я быстро вытер набежавшие слёзы ладонью и протянул руки.

— Обещаю, я всегда буду обнимать свою дочь и повторять ей, что она самый красивый цветочек в мире, — прошептал я, одной рукой прижимая малышку к себе, а другой сжимая ладонь Ангелины.

— Знаешь, Яни, в чудеса нужно верить не только тогда, когда они происходят, — всегда говорил дочери я.

Даже когда наблюдал, как Ангелина на моих глазах сдавалась, как её сознание поглощалось Альцгеймером. Сначала она забывала мелочи: куда положила очки или ключи. А потом стала забывать день недели и год.

Я оттягивал момент, когда мне придётся отвезти её в лечебницу. Продолжал заботиться, напоминал, где она оставила свои вещи, ухаживал. Но также понимал, что под присмотром специалистов ей будет лучше.

Потом я до последнего дня ездил в лечебницу, рассказывал Ангелине о нашей любви.

Я вышел на крыльцо лечебницы, где меня ждала дочь.

— Это её награда — забыть. Она слишком долго помнила.

— Ты думаешь, она счастливее от этого? — вздохнула дочь, убирая волосы за уши.

Дул сильный ветер, донося до меня одно единственное «счастливее» из всей фразы.

— Да, — не задумываясь ответил я. — За все жизни она ни разу не была так спокойна, как сейчас.

— Но ты страдаешь…

— Я готов страдать за двоих, лишь бы она была счастлива, — я взглянул на дочь.

Янина пожала плечами.

— Мы жили вместе мало, но счастливо. И я ценил каждую секунду с ней рядом. И всегда буду помнить. Мы обязательно встретимся в следующей жизни.

Первый провал в памяти у Ангелины случился в двадцатую годовщину после смерти Соломона и Оскара. Я приготовил завтрак, она спустилась к столу, сказала, что не голодна и хочет поскорее приступить к работе. Я на мгновение замер с поднесённой ко рту чашкой кофе. В этот день мы всегда ездили на их могилы.

— А ты не хочешь… — Мне впервые стало неудобно говорить с ней о них, как бывает неудобно говорить с человеком в первые девять дней после потери близкого.

Она посмотрела на меня с искренним непониманием.

— Ты же знаешь, что можешь рассказать мне всё, — осторожно начал я, отодвигая недопитый кофе.

— У нас сегодня много работы, — улыбнулась Ангелина, накручивая шарф на шею. Она как будто спешила заполнить пустоту, где раньше были Соломон и Оскар.

К нам спустилась дочь, ещё сонная и лохматая.

— Ангел мой, ты не хочешь съездить на кладбище?

— К кому? Все мои любимые живы, — пожала плечами Ангелина.

— Мам? — Янина уставилась на неё, резко проснувшись, потом перевела удивлённый взгляд на меня: — Пап, что происходит?

Это была умеренная деменция. Необратимая. Прогрессирующая. Воспоминания о Соломоне и Оскаре исчезли из её памяти легко и быстро. Ангелина смотрела на их фотографии без скорби, как будто они были незнакомые ей люди.

— Странное ощущение, — гладила ли́ца мужа и сына на снимках она, — разве так бывает?

Я поцеловал её в висок, закрывая глаза. Я знал, что однажды она забудет и нас.

— Ты ещё помнишь, кто такие Мари, Зои, Давид?

— Иногда я вижу их образы в зеркале, — посмотрела на меня Ангелина. — Мне нравится, как Мари собирала волосы. Мои руки должны были помнить эти простые действия, но мне никогда не удавалось повторить. Зои даже в самых простых платьях выглядела как королева. А через улыбку Давида как будто улыбался сам Бог. Неужели я и правда когда-то была ими?

Дочь не хотела принимать болезнь Ангелины.

— Пап, я так боялась, что она однажды спросит у меня: простите, мы знакомы? — призналась мне Янина накануне отъезда Ангелины в лечебницу.

Эта была самая тяжёлая ночь в нашей жизни. Ночь после вечера, когда Ангелина впервые забыла нас.

Они готовили вместе ужин. А потом Ангелина повернулась к Янине и сказала:

— Спасибо вам за помощь.

— Нам? — Я услышал, как голос дочери дрогнул.

Я сразу всё понял. По пустому взгляду Ангелины, который она перевела на меня.

— Яни… — вздохнул я.

— Вы останетесь на ужин? — улыбнулась мне Ангелина.

Янина отбросила нож, который с грохотом упал на пол, и выбежала из кухни.

— Я обидела её? — Ангелина посмотрела ей вслед.

Утром мы отвезли её в лечебницу.

— Там о ней позаботятся, — убеждал дочь я.

Всю дорогу Янина молчала, а Ангелина уснула на заднем сиденье.

— Она больше не вспомнит нас? Как Соломона и Оскара? — сдавленно произнесла дочь. Даже не взглянув на неё, я понял, что она плачет.

Я не хотел, чтобы она страдала.

— Она забывает людей не в порядке важности, ты же понимаешь?

— Знаю, ты сейчас скажешь, что я должна принять и всё такое, но… — она всхлипнула.

— Ты никому ничего не должна, милая, — сказал я, глядя на дорогу, — ни мне, ни маме. Каждый переживает горе по-своему.

— Ты слишком спокойный в своём горе, — упрекнула меня дочь.

— Сейчас я должен быть сильным за троих: за себя, за твою маму и за тебя, — я посмотрел на неё.

Янина обычно находила отговорки, чтобы остаться дома, но в этот день поборола страхи и поехала со мной в лечебницу. Когда мы вошли в палату, Ангелина обняла дочь и облегчённо выдохнула:

— Я как будто не видела тебя целую вечность!

Янина позволила эмоциям выйти только тогда, когда мы возвращались домой. Она обнимала коробку и плакала.

— Мы сегодня делали кексы, я выбрала для тебя самые красивые! Шоколадные и с цукатами, как ты любишь, — Ангелина протянула ей крафтовую коробочку, перевязанную зелёной лентой.

— Я не знаю, как ты держишься, пап, — нарушила молчание Янина. — Это как игра в русскую рулетку.

Я молчал, потому что не мог подобрать нужных слов, чтобы объяснить ей всё, что чувствую. Надеялся, что когда-нибудь она сама поймёт.

В моменты, когда Ангелина помнила меня, она опускала голову мне на колени, как когда-то опускала на колени Соломона, и шептала:

— Ты ведь тоже можешь стать свободным… Почему ты выбираешь страдать?

— Потому что ты страдала за нас двоих слишком долго.

— Я люблю тебя, мой Мир!

— И я люблю тебя, мой Ангел.

Потом она засыпала на несколько минут. Я понимал это по её спокойному дыханию. А потом открывала глаза и смотрела отрешённо.

— Я пришёл рассказать тебе историю одной любви, — сглатывая ком, который до боли раздирал горло, говорил я, понимая, что она уже не помнит меня.

— Красивой? — робко интересовалась она.

— Самой красивой.

Мне было одиноко засыпать в огромной постели. С того дня, как стали жить вместе, мы ни разу не спали раздельно. Её вещи по-прежнему оставались на своих местах: на прикроватной тумбочке недочитанная книга с закладкой внутри, рядом пустой футляр для очков. Я знал, что найду в первом ящике, если решусь открыть его. Блокнот и ручку — Ангелина любила выписывать фразы из книг. А ещё там будет полупустой тюбик крема для рук.

На моей стороне лежал только мобильный телефон, на экране которого больше никогда не высветится: «вам звонит Любимая».

Я бы хотел знать, о чём она думала, когда засыпала в последний раз. Медсестра, которая ухаживала за Ангелиной, сказала мне, что когда заглянула к ней, чтобы пожелать доброй ночи, Ангелина попросила её передать:

— Скажите ему, что я буду ждать его в бездне.

Я уверен, это послание было для меня.

Когда слушал прощальную речь Янины, которую она произносила в день похорон матери, я впервые плакал. Потому что теперь мне уже не нужно быть сильным за троих: дочь прожила своё горе, душа Ангелины свободна, а я…

Я наконец могу себе позволить слабость.

— Я сегодня столько раз слышала «она в лучшем мире», что уже поверила в это. Убедила себя, что ей там действительно лучше. Чем здесь, рядом с теми, кто её любит. Если бы у меня появилась возможность воскресить маму, я бы не воспользовалась ей. Потому что это эгоистично. Это было бы утоление только моего желания. Я спросила себя: а что хотела мама? И вспомнила, как однажды, когда я была маленькая, она читала мне спящую красавицу перед сном, я сказала: «О нет, так много спать — это же скучно!» На что мама ответила: «Пока тело скучает, душа отдыхает». Пока её душа будет отдыхать, я буду помнить. Я буду с гордостью рассказывать своим детям о том, какая прекрасная у них была бабушка.