— Я принёс самый вкусный американо в вашей жизни, — Мир ворвался в палату на следующий день, развеяв все сомнения о том, что моё сознание его выдумало.

Когда я заглянула в васильковые глаза, поняла, что мне не нужны доказательства того, что он — моя родственная душа. Я верила в это так же, как в то, что Вселенная приготовила мне ещё один шанс на то, чтобы всё исправить. И для этого мне не надо рваться в следующую жизнь. Достаточно лишь слушать своё сердце и следовать его наставлениям.

— А ещё вот, — он протянул мне прямоугольный свёрток, аккуратно обёрнутый в крафтовую бумагу.

— Что это?

— Разверните.

Мир хотел казаться равнодушным, но его щёки вспыхнули.

Я быстро распаковала подарок. Из сорванной бумаги выглянула бордовая обложка книги. «Чаша Востока».

— Не стоило, — лишь выдавила из себя я.

— Вы сказали, что не читали.

— Мне приятно, правда, — вздохнула я. — Но это лишнее.

— А мне будет приятно, если вы хотя бы сделаете вид, что рады подарку.

— Почему же сделаю вид? — Я машинально прижала книгу к груди. — Мне на самом деле приятно!

— И пейте кофе, — Мир всё ещё держал стакан, — холодным он будет на вкус такой же, как из больничного аппарата, — закатил глаза.

Его повадки. Слова. Взгляд. Всё это было мне знакомо. То Мир невзначай коснётся моего плеча и задержит на нём ладонь. И это прикосновение напомнит мне о прикосновениях мужа. Он так же опускал глаза, когда смущался. И так же их закатывал, когда поучал или был не согласен со мной.

Интересно, встретила бы я Мира, если бы авария не забрала мужа и сына? Или он скитался бы в поисках своей родственной души, перебирая тела…

— Наши разговоры о вечном, это, конечно, прекрасно, но когда-нибудь нам придётся поговорить о муже и сыне, — напомнил мне Мир.

— Я знаю.

И теперь, когда я думала о муже и сыне в этой жизни, мне уже не было больно. Я вспоминала их так же, как вспоминала свои прошлые жизни.

— Что вы чувствуете, когда думаете о них?

Я подняла глаза на Мира. Когда отвечала, думала о муже, об Айрин, о Майроне, о Мире. В моих мыслях их лица сливались в одно, которое сейчас было передо мной.

— Безусловную любовь, — ответила я.

— А что чувствуете, когда слышите о них от других людей?

Я любила своих сыновей: умершего в аварии под моим телом, не принятого Давидом, убитого руками Зои.

— Чувствую, что предала их.

Я заметила, как он напрягся.

— В чём же ваше предательство перед ними, как вы думаете?

— Обещаете, что расскажете мне о себе, когда я расскажу вам о них?

— Это сделка? — Мир сощурился.

— Честный индейский обмен. А ещё мне нравится, когда вы что-то рассказываете.

Мир закатил глаза и улыбнулся, что я приняла за согласие.

— Вы первый человек, с кем я говорю о них после аварии, — начала я. — Мне как будто хотелось запереть воспоминания о них, оставить их только для себя. Нет, не для того, чтобы возвращаться к ним, ведь я помню о них всегда, а чтобы никто не разрушил их. Сколько бы минут, дней и лет ни прошло, времени не затянуть эту рану в шрам. Эта рана всегда будет открытой на моей душе. Я чувствую запах гноя, вытекающего из неё. Я ощущаю, как её края всё ещё кровоточат. — Я сглотнула. — Мир… — Он встрепенулся на своё имя, до этого слушал меня даже не шелохнувшись. — Верите ли вы, что человек может открыть в себе дар читать мысли других людей?

— Иногда психотерапевту очень не хватает этого дара.

— Верите?

Я смотрела на него не моргая.

Он кивнул.

— Верите, что у некоторых людей интуиция — это не просто предчувствие, а предсказание будущего, которое непременно случится?

Он снова кивнул.

— Я предчувствовала смерть сына с его рождения. Даже не так, — я усмехнулась. — Я знала, что он умрёт.

Мир молчал.

— Смерть мужа, скорее, усиление наказания для меня.

— Кто и за что наказывает вас?

Я посмотрела на него, вложив в этот взгляд ответ на его вопрос, и добавила:

— Кто может наказывать? Тот же, кто дарует жизнь.

Мир ничего не отвечал.

— Теперь вы, вероятно, считаете, что именно тут мне самое место?

— Теперь я считаю, что мне тут самое место. Рядом с вами.

Он многозначительно посмотрел сначала мне в глаза, потом перевёл взгляд на мои губы. Потом отвернулся.

— Мне кажется, что я ещё встречу их души.

Мир резко повернулся ко мне. Моё дыхание вновь перестало поддаваться контролю.

— В этой жизни?

— У меня нет мыслей о суициде. И никогда не было. В этой жизни.

— Так вам кажется, что вы читаете чужие мысли? — осторожно перевёл тему Мир.

Мне захотелось рассказать ему всё. Но я сдержанно улыбнулась.

— Только не ваши, — прикусила язык.

— Почему?

— Помните, вы согласились рассказать о себе, если я расскажу вам о муже и сыне?

Мир закатил глаза:

— Что вы хотите знать?

— Где вы родились? Сколько вам лет? Почему решили стать психотерапевтом? Вы женаты?

— Нет.

Я едва удержала мышцы, чтобы губы не расплылись в довольной улыбке.

— Я родился в городе на Неве двадцать два года назад.

В сердце кольнуло. Вот оно, моё новое испытание — мне было тридцать шесть.

— Желание прикоснуться к данной профессии передалось мне от отца.

— Вы решили стать психотерапевтом, потому что так было принято в вашей семье?

— Отнюдь. Это мой выбор. Мне нравится заглядывать в чужие души и вытаскивать их на свет из тьмы, в которую они сами себя загнали.

Он помолчал.

— Мой муж тоже был психотерапевтом, — призналась я.

— Я не знал, это не указано в вашем деле.

— Я рассказывала ему о том, что предчувствую смерть нашего сына. В день аварии он вёз меня на приём к своему знакомому. Вы же знаете, что он сам не мог помочь мне.

— В медицине так принято, — кивнул Мир.

— Я умоляла его остаться дома. Но из-за того, что я тысячный раз до этого дня переносила приём, он решил сам отвезти меня. Мои сопротивления не увенчались успехом. Случилось то, что случилось. И я всё равно оказалась там, где мне и место.

— В чём же ваша вина перед ними, как вы считаете?

— В том, что я уже не раз позволяла сыну умереть.