В переводе с ирландского моё имя означает «мир».

Могла ли я судить, какая из прожитых жизней была самой сложной? На долю этой уже выпало слишком много разрушительного, но я до сих пор не сдалась. От воспоминаний о жизни Зои тело мгновенно покрывалось холодной испариной. Наверное, именно эту реинкарнацию я хотела бы не помнить. А вот жизнь Давида оставила на моей душе особый отпечаток.

Я не стала лучше понимать мужчин — я стала лучше понимать природу женщин. Возможно, это только моё личное наблюдение, а возможно — единственная истина: даже будучи сильнее женщин физически, морально мужчины слабее. И мне это открылось только после того, как моя душа прожила жизнь в теле мужчины.

Тело невероятно сильное — может терпеть пытки и побои. Может выдержать длительное восстановление после несчастных случаев. Может до десяти дней прожить без пищи. И четыре дня без воды. А сколько жизней может прожить душа, прежде чем растворится в бездне?

Сейчас мне казалось, что из этого воплощения я выжала всё, что могла.

Имена моей родственной души во все реинкарнации имели значение «мир». Каждый раз Вселенная подталкивала меня к моему миру, и я узнавала его по глазам, цвет которых всегда был одинаковый — васильковый. Говорят, глаза — зеркало души. Но только не уточняют, чьей — того, на кого смотришь, или твоей собственной.

Каждый раз я видела в отражении васильковых глаз свою душу.

Что мне оставалось реконструировать в этой жизни, если здесь от моего мира осталась только могильная плита? Будто Вселенная проверяла на выдержку, готовила что-то, чего я не ожидаю, чтобы в один момент застать меня врасплох.

Посещения мамы и свекрови становились не приятным времяпровождением, а тягостью. Мне было сложно восстанавливать себя после их невысказанных мыслей. Они молча жалели меня, а их жалость разъедала моё сознание. После их визитов я чувствовала себя сломанной вещью, детали для которой давно перестали выпускать. Они обе понимали, что я никогда больше не буду той, какой была до аварии. Им было страшно за моё психическое здоровье, за моё будущее, за мою жизнь. Они этого не произносили вслух и даже не думали об этом. Но каждый раз, когда я смотрела в их глаза, видела там не своё отражение, а две могилы. И эти плиты красноречивее слов и мыслей напоминали мне, что всё внутри меня сломано, разрушено, уничтожено.

Бессонные ночи стали привычными. Я могла проспать двое суток, просыпаясь лишь для того, чтобы отказаться от завтрака-обеда-ужина, а могла много часов не спать вовсе.

«Любимые покидают нас раньше, чем мы успеваем к этому приготовиться».

Разве можно приготовиться к тому, что кто-то очень любимый однажды покинет тебя? Хоть это всегда и неизбежно.

Но оказалось, я была не готова не только к потерям, но и к встречам.

Я услышала шаги, они приближались к моей двери, но не слышала мысли гостя. Моё сердце встрепенулось, я поняла, что для меня готовила Вселенная, прежде чем обернулась и заглянула в васильковые глаза.

Когда я буду прокручивать этот момент в мыслях, всегда буду видеть себя со стороны, как видела своё тело и тела́ мужа и сына в день аварии. Вот я поворачиваю голову к открывающейся двери и встречаюсь взглядом с глазами, цвет которых помню из прошлых жизней.

Я сразу же всё поняла.

— Доброе утро, Ангелина, — улыбнулся он. — Меня зовут Мир, я…

Молодой человек успел подхватить меня, отбросив папку, которую держал, до того как я рухнула без чувств. Белые листы истории моей болезни разлетелись по палате. Я глубоко вдыхала, боясь отключиться. Он помог мне присесть. Я облокотилась спиной на стену и прикрыла глаза.

— Вы в порядке? Может, позвать медсестру?

— А вы не врач? — усмехнулась я.

— Я врач, — он присел рядом, — практикант в отделении психиатрии. Если вы потеряете сознание, то, более вероятно, что я упаду рядом, чем то, что помогу вам прийти в себя.

— Правда? — Я всмотрелась в его лицо. Сосредоточилась. Но так и не услышала ни одной его мысли.

— А ещё я боюсь вида крови, — добавил он, смущаясь под моим пристальным взглядом.

— Мир? — Я всё пыталась выровнять дыхание, но как только смотрела в его глаза, оно ускорялось. — Красивое имя.

Он снова смутился. Это делало его ещё моложе.

— Может, вам что-то нужно? Воды, например. Или кофе?

— Тысячу лет не пила кофе, — прошептала я, чувствуя, как по щекам заскользили слёзы.

— Я тогда… — Мир заметил их. — Вы что, плачете?

— Я бы не отказалась от американо без сахара, — быстро вытерла щёки и поспешила выпроводить его.

Пока он ходил за кофе, я пыталась успокоиться. Как будто передо мной возник призрак. А может, моё нездоровое сознание нарисовало его?

Когда он вернулся и протянул мне стаканчик кофе, я нарочно коснулась его пальцев. Наверное, если бы он был призраком, его пальцы были бы холодными, а они обожгли мою ладонь теплом. Я снова пошатнулась и присела, боясь всё же потерять сознание.

— С вами точно всё в порядке?

— Да, скорее всего, давление упало, — я сделала глоток. — Спасибо, кофе поможет ему подняться.

Он опустился на корточки и стал собирать листы в папку. Я рассматривала его: волосы были тёмно-рыжими, почти коричневыми, несколько прядей спадали на лицо — он сидел ко мне в профиль, и этот профиль напомнил мне об Айрин. Его черты были такими же мягкими, как и у неё. Я бы даже сказала, женственными. Но не отталкивающими, а притягательными. Так и хотелось коснуться щеки, чтобы убедиться, что его лицо не мираж.

— Конечно, вкус американо из больничного аппарата оставляет желать лучшего. В следующую встречу я принесу вам самый вкусный американо в вашей жизни! — Мир выпрямился во весь рост, убирая волосы с лица, и замер, наткнувшись на мой взгляд. — Вы так смотрите на меня, как будто…

— Как будто? — усмехнулась я, сжимая пустой стаканчик.

— Как будто мы с вами давно знакомы и встретились после долгой разлуки, и вы пытаетесь понять, изменился ли я.

— Я у вас первая?

Он покраснел.

— Это так заметно, да? — Присел рядом. — Вообще, все наши диалоги должны проходить в присутствии вашего психотерапевта, но он сослался на занятость и отправил меня к вам одного.

— Это даже к лучшему.

— Вы так считаете? — Мир повернулся ко мне.

— Наши диалоги тет-а-тет будут более искренними, чем в присутствии моего психотерапевта.

Он положил папку между нами и прижал её рукой.

Меня потряхивало от желания накрыть его ладонь своей. Я сцепила руки в замок на коленях.

— Я должен попросить вас рассказать о себе, но мне всё известно, — он кивнул на папку. — Только если вы ничего не хотите добавить.

— Не хочу, — пожала плечами я.

— Я так и думал, — закатил глаза Мир, а потом будто опомнился и посмотрел на меня.

Я почувствовала, как сердце снова забилось чаще.

— Ваш психотерапевт говорит, что память вернулась к вам и что, — он вздохнул, — вам тут не место.

— Возможно, — согласилась я.

— Так вы вспомнили? — Мир с интересом продолжал рассматривать меня.

— Абсолютно всё, — подтвердила я.

— Тогда почему…

— А вы как считаете?

— Чтобы не чувствовать жалости к себе.

Я заинтересованно склонила голову набок. Волосы, которые я последнее время собирала в небрежный пучок на затылке, распустились и сползли по плечу и руке, приземлившись на папку и его ладонь на ней.

— Пока ваши родственники думают, что вы ничего не помните, они сдерживают свои эмоции рядом с вами. Но как только они поймут, что вы помните все подробности трагедии, всё скопившееся сострадание обрушится на вас.

Я молча и медленно кивнула в знак согласия.

— Но вам необязательно оставаться здесь. Это место, — он снова вздохнул, — оно действительно не для вас. Вы не для него.

— Почему?

— Ещё даже не переступив порог этой палаты, я почувствовал, насколько сильная у вас энергетика. А когда наши глаза встретились, — он высвободил ладонь из-под моих волос, — я увидел в них многовековую мудрость.

— Многовековую? — улыбнулась я.

— Именно многовековую.

— Не совсем понимаю вас, — я закинула волосы за спину и облокотилась на стену позади себя. Я солгала: понимала, просто хотела услышать его объяснение.

— Как вы думаете, — он сглотнул, — сколько жизней проживает душа?

— Столько, сколько выберет сама, — пожала плечами я.

— Есть разные версии: девять, пятнадцать, сто. В 'Чаше Востока[6]" утверждают, что человек проживает триста пятьдесят жизней.

— Почему не шестьсот шестьдесят шесть? — улыбнулась я.

— Вы не верите? — вздохнул Мир.

Внутри меня будто зажёгся свет после этого вопроса. Как будто после смерти мужа лампочка перегорела, а сейчас её поменяли.

— Верю, — понизив голос, ответила я.

— Вы читали письма Махатм? — спросил Мир.

— Хотела бы прочесть. Мне интересна данная тема, — осторожно добавила я.

— К чему же это всё было, — Мир поднялся. — Такое ощущение, что ваша душа прожила все отведённые жизни, а сейчас у неё последняя.

— А что же будет с ней после того, как закончится её последняя жизнь?

Я тоже поднялась, как хозяйка, которая провожает гостя.

— Бездна? — вопросительно посмотрел на меня он.