Дивьи люди недолго радовались затишью, но пара лун передышки оказалась очень кстати, чтобы обучить новых бойцов. Новобранцы были не сильно старше дочери писаря Любавы — той, что просилась на войну. Царь Радосвет однажды назвал их Волчатами, а все прочие подхватили. Яромир был не против. Волчата так Волчата. Всё равно Селезней больше нет…

Когда он вернулся в ставку, то узнал, что Душица с братьями перешла в отряд Радмилы. В этом не было ничего удивительного: не сидеть же им всё это время сложа руки в ожидании возвращения командира? Он, разумеется, предложил вернуться. Не Душице — та не захотела разговаривать, — а Соловью. Но тот лишь покачал головой:

— Прости, старшой, но нет. Мы теперь под рукой Северницы ходим. А бегать туда-сюда, как полевые мыши, нам не по нутру.

— И как твоя сестрица с моей уживаются? У Радмилы нрав покруче, чем у меня. А Душице тоже палец в рот не клади. — Яромир спрашивал не из праздного любопытства. До него дошли слухи, что его бывшая подчинённая — в остроге частая гостья.

Соловей пожал плечами:

— Чай, не маленькие. Разберутся.

— А ты-то сам обиды на меня не держишь?

— Не обиду. Досаду, может. Не знаю, как объяснить… мы люди простые, красиво говорить не обучены. Но видеться мне с тобой тяжко.

На том и расстались, потому что добавить было нечего. И это никто ещё не знал, что случилось с Горностайкой после смерти…

Впрочем, Яромира ждали и хорошие новости — Яснозор выжил! Оказалось, у Медового озера его лишь ранило, и, когда Лютогор творил своё чёрное колдовство, Яснозор уже лежал в снегу без памяти. Возможно, это его и спасло.

— Как же мы с царём тебя не углядели? — удивлялся Яромир. — Мы же вернулись, когда навьи ушли. Думали еду найти али лошадей, а нашли только венец в снегу.

— Дык когда заклятие бахнуло, меня, кажись, в кусты отнесло. Всю рожу терновником изодрало. — На лице Яснозора и впрямь было много почти заживших, но всё ещё заметных царапин. — Там я и очнулся. Помню, как решил, что буду выбираться к своим. А половину пути — не помню, потому что башка гудела, что твой колокол. Свезло мне, что Веледара встретил.

— Так тебя наш воевода спас⁈ — присвистнул Яромир.

— Ага. Должок у меня теперь. Представится случай — верну. — Яснозор улыбнулся. — А что за венец-то?

— Самого Лютогора. Говорят, колдовской!

— Ого! И что же он делает?

— Да чародеи пока не разобрались… — вздохнул Яромир.

А Яснозор хлопнул его по плечу:

— Не вешай нос, ещё разберутся! Слыхал, ты молодёжь обучать взялся?

— Угу. А ты где нынче служишь?

— Снова у Веледара.

— Самого воеводы заместитель? Да ты большая шишка, приятель! А как же столичный гарнизон?

— Там и Мстишка справится. А я на передовой нужнее. Слушай, может, пропустим по чарочке, а? За встречу.

Но Яромир помотал головой:

— Как-нибудь в другой раз. Мне ещё Волчат гонять.

Он старался провести с пользой каждый день затишья, потому что знал: оно бывает лишь перед бурей. А мир — это просто временная передышка перед новыми битвами.

Радосвета тишина тоже настораживала. Он всё пытался узнать, что замышляет Лютогор. Не может же быть, чтобы тот не воспользовался преимуществом? Нанести такой удар, вывести из строя почти половину дивьей армии — и пропасть? Это на него совсем не похоже.

Но вести от соглядатаев в Нави оставались неизменными: тишь да гладь, наступления не предвидится. Почему? А пёс его знает.

Слухи же ходили всякие. Одни говорили, мол, заперся Кощеевич в башне и готовит ужасное заклятие, которое заморозит всё живое — лишь упыри да злыдни в мире останутся. Другие — что после такого страшного колдовства обычный чародей сразу бы помер, а Кощеевич, значит, лежит без сил, превратившись в змия, которого поят дивьей кровью. Третьи поговаривали, что никакой он на самом деле не бессмертный, а всё это мóроки — то бишь двойники чародея. Он их сколько хошь создать может, но, если найти настоящего, тут-то и Кощеевичу настанет крышка, а войне — конец.

Всё это Яромир узнал от Волчат. Была там парочка — два подарочка: братья-близнецы Беляй да Бажан, оба те ещё выдумщики. В каждом новом пересказе у змия становилось всё больше голов, которые нужно было срубить одновременно, а потом из каждого рта собрать по жемчужине, растереть всё в прах и положить в задницу…

В чью именно, Яромир не расслышал — раздался дружный смех. А переспросить не успел: из стоявшей неподалёку палатки высунулась какая-то целительница и напустилась на мальчишек:

— Скоморохами бы вам быть, а не воинами! Кыш отсюда, пустомели. Гогочут, как гусаки, целый день!

Волчата бросились наутёк, а Яромиру стало обидно за подопечных, и он решил вступиться:

— Чего ругаешься, целительница? Пусть молодёжь развлекается. Неужто не знаешь, что смех — лучшее лекарство от страха?

Девица обернулась, и тут Яромир узнал её. Это же та самая, рыжая полукровка, у которой драка с Душицей приключилась! И имя её красивое сразу вспомнилось: Огнеслава.

Как и в прошлый раз, целительница выглядела отнюдь не дружелюбно — прямо коловерша дикая: того и гляди вцепится.

— А, это опять ты, брат Северницы?

— У меня вообще-то имя есть. Яромир я.

— Знаешь что, Яромир? Когда твоя молодёжь пойдёт сражаться с навьими упырями, им понадобятся не смех, не дурацкие байки, а удача, сноровка и мои зелья. А чтобы у них был запас этих зелий, мне нужно работать. А там, где я работаю, должна быть тишина. Ясно?

— Ладно, ладно. Чего ты злая-то такая? Нет бы объяснить по-хорошему…

— По-хорошему никто не понимает, — всё-таки сбавила тон Огнеслава. — При Светозаре по-другому было, а теперь: «Да кто ты такая, чтобы нам указывать⁈»

— Погоди, а что со Светозаром сталось? — Яромир хорошо помнил старого придворного лекаря, который не боялся перечить самому Ратибору. Выходит, не зря перечил, сразу разглядел гнилую суть царя.

— Убили.

— Кто?

Огнеслава посмотрела на него, как на дурачка:

— Кто-кто! Ну не дивьи же?

— Тут, знаешь ли, возможны варианты… — нахмурился Яромир.

Огнеслава сперва удивилась, потом в её таких необычных для Диви глазах — то ли болотных, то ли ореховых — отразилось понимание:

— Нет, прежний царь тут ни при чём. В лёд он превратился, как и все старшие целители. А после этого воевода меня главной назначил.

— Видать, хорошая ты целительница, раз Веледар выбрал полу… — Яромир хотел сказать «полукровку», но осёкся. Только было поздно.

Огнеслава, конечно, всё поняла и, нахмурившись, презрительно фыркнула:

— Хорош лясы точить, брат Северницы! Ты тут лодырничай, если хочешь, а у меня дела.

Резко развернувшись, она скрылась в палатке. Яромир даже извиниться не успел. Да и помогли бы эти извинения? Пожалуй, нет.

* * *

«Тебе грустно, Яр?» — неожиданно прозвучал в голове голос верного симаргла.

— Нет, с чего ты решил?

«Не отпирайся, я же чувствую».

М-да… ничего-то от него не скроешь. Яромир не без грусти глянул на лекарскую палатку, где только что скрылась Огнеслава.

— Я только что обидел хорошего человека неосторожным словом. Сам не понимаю, как вырвалось.

Пёс подошёл, ткнулся лбом в ладонь, утешая.

«Так пойди и извинись».

— Не могу.

«Не можешь или не хочешь?»

Яромир потрепал друга за уши, зарылся пальцами в густой белый мех. Это с детства успокаивало.

— Наверное, и то и другое.

«Значит, считаешь себя правым?» — недоумевал пёс.

Яромир вздохнул. Ну как ему объяснить? Это у симарглов всё просто: ты можешь быть либо прав, либо нет. Если не прав — попроси прощения. А если правда на твоей стороне, держись её до конца.

— Я считаю, что полукровкам нельзя доверять. Это истина, не раз подтверждённая жизнью. Взять хоть того же Лютогора… Все мудрецы говорят, что смешение кровей опасно. Дивьи люди должны жениться на дивьих, навьи — на навьих, а смертные — друг на друге, только тогда в мире будет порядок. Так что я сказал то, что думал, хотя стоило промолчать.

Он хотел почесать симаргла за ухом, но тот вдруг отстранился и очень серьёзно посмотрел Яромиру в глаза. Во взгляде читалось неодобрение пополам с разочарованием. Он даже хвостом вилять перестал. И это оказалось неожиданно больно — хуже пощёчины. Уж кто-кто, а верный пёс всегда был на его стороне. И Яромир настолько к этому привык, что начал забывать, насколько симарглы своенравны. У них на всё имеется своё мнение.

«Прежде ты всегда говорил, что думаешь, и этим отличался от всех прочих. Поэтому я с тобой. Ты же знаешь, симарглы не любят людей. Наше племя испокон веков старалось не иметь дел с вашим. Но ты всегда был правдивым. Больше похожим на симаргла, чем на человека из дивьего народа. Хочешь сказать, я всё это время ошибался в тебе?»

Яромир погрустнел ещё больше и со вздохом предложил:

— Пойдём продолжим разговор в нашем шатре. Я не хочу, чтобы нас подслушали.

«Зачем вообще слова? — удивился пёс. — Ты можешь просто думать, и я услышу».

— Да, но… хоть ты и говоришь, что я похож на симаргла, но я всё-таки человек. Вслух лучше думается, когда запутался. А я запутался, Вьюжка. И мне очень нужно излить душу верному другу.

«Ладно! — фыркнул пёс, стряхивая снежинки с чёрного носа. — Но имей в виду: если в шатре ты собираешься задобрить меня вкусными косточками…»

— Знаю, ты не возьмёшь.

«Отчего же? Возьму. Но они не повлияют на мои суждения».

Яромир улыбнулся:

— Значит, заодно и поужинаем. А я пока подумаю, с чего начать.

Когда они утолили голод, Вьюжка не пошёл валяться на своей лежанке, как обычно делал после еды, а остался возле стола. Он редко говорил вслух, но сегодня решил сделать исключение.

— Я тебя внимательно слушаю, Яр.

А Яромир так и не придумал хорошего начала для своей речи. Он уронил голову на руки и взъерошил волосы — вдруг поможет? Нет? Значит, нужно просто говорить, что думаешь, а там как пойдёт.

— Ты знаешь, я ненавижу ложь. И всегда утверждал, что дивьи люди не лгут. Этому меня учил отец, и я верил, что это действительно так. Но недавние события показали, что это тоже была ложь. И теперь я не знаю, кому вообще можно верить.

— Себе. Разве этого мало?

— Может, и немало. Но недостаточно. Я никогда не сомневался, что должен служить царю. Мать и отец служили, я продолжал их дело. А потом оказалось, что Ратибор хуже навьих упырей. Мы только чудом остались живы, а теперь Радосвет не хочет, чтобы люди узнали правду. Дескать, это их разочарует. И я могу его понять: разочарование лишает воли и сил, которые так нужны для победы. А скрывать что-то — ещё не значит лгать. Так ведь?

— Значит, поэтому ты стал таким скрытным? — Симаргл очень по-человечески вздохнул.

— Порой мне кажется, что лучше просто молчать и делать своё дело. От разговоров вечно одни неприятности, — Яромир помассировал виски. Ему сложно было подбирать слова. Наверное, накопилось слишком много невысказанного, и в голове всё перемешалось.

— Симарглы тоже редко говорят. Мы предпочитаем не болтать, а делать. Я уже говорил, что ты похож на нас? — Вьюжка положил ему лапу на плечо. — Немногие поймут, что тебя гнетёт, но я — понимаю. То, что ты называешь человечностью, я бы назвал собачностью. Есть такое слово? Честь. Доблесть. Совесть. Верность друзьям и безжалостность к врагу. Пусть другие делают что хотят. А ты будь собой. И не сомневайся. Я же в тебе не сомневаюсь!

Яромир горько усмехнулся:

— Не ты ли сегодня меня осуждал?

— Одно другому не мешает. Если я возьму без спроса твоё мясо со стола, потому что буду голоден, ты тоже меня осудишь. Но станешь ли сомневаться в моей надёжности?

— Нет.

— Вот видишь! Потому что мы с тобой из тех, кто играет по правилам. Но и мы совершаем ошибки. Сильные признают это. У слабых всегда виноваты другие. Это в конечном итоге и толкает людей на путь лжи. Стоит начать врать себе, продолжишь врать и окружающим.

— Эх, жаль, что правда часто ранит… — поёжился Яромир. — Прежде мне казалось, что говорить правду легко, но оказалось, что это восе не так.

— В конечном итоге ложь ранит сильнее правды. И ты сейчас ранен ложью, оттого и растерян. Но это пройдёт. — Вьюжка лизнул его в щёку.

— Все раны, которые нас не убили, со временем затягиваются. А шрамы только украшают воина. Ты это хотел сказать? — Яромир глянул симарглу в глаза. Отвести взгляд больше не хотелось.

— Они ещё служат напоминанием: не наступать второй раз в ту же ловчую яму. — Вьюжка завилял хвостом.

Возникший между друзьями холодок исчез бесследно.

— Я извинюсь перед Огнеславой, — решил Яромир. — Скажу, что мне пока сложно избавиться от предубеждений, но я пытаюсь. Может, она снова меня прогонит, но лучше уж добрая ссора, чем все эти недомолвки.

Симаргл кивнул, соглашаясь, и Яромир ещё больше воодушевился:

— Прям завтра с утра и пойду. Чего тянуть? Сходил бы сегодня, да уже поздно. Вон какая темень снаружи.

Но, увы, его планам не суждено было сбыться. Незадолго до рассвета воевода Веледар приказал выступать. Разведчики обнаружили большой навий отряд всего в полутора десятках миль к северу от лагеря. Похоже, враг решил обойти вокруг Безымянного озера, чтобы застать дивьих врасплох, зайдя с тыла. Волчат ждало боевое крещение. Были ли они готовы? Яромир тщетно искал страх в глазах своих подопечных. Только волнение, азарт и предвкушение славной битвы — чувства, достойные воинов.

Но на всякий случай он предупредил:

— Будете зря рисковать — уши надеру! Ясно вам?

Нестройный хор голосов ответил:

— Так точно!

Больше всех драли глотки, конечно, Беляй с Бажаном, да ещё их закадычная подружка Медуница, которую Яромир нет-нет да и называл Душицей, забывшись.

— Не орите так. Вас, небось, в самой Нави слышно.

— Вот и пущай нас боятся, — фыркнула Медуница.

Яромир сделал вид, что не расслышал. Тем более что неподалёку назревала более серьёзная перепалка.

Радмила была в бешенстве: Веледар велел её отряду оставаться в лагере. Она не стеснялась в выражениях:

— Совсем очумел, что ли? Я тебе кто? Может, мне ещё и кашку сварить, пока все воевать будут⁈

— Остынь, Северница, — поморщился Веледар. — Приказы воеводы не обсуждаются. Ослушаешься — пеняй на себя!

Даже в предрассветных сумерках было видно, как Радмила зарделась от гнева.

— Ты угрожаешь? Мне⁈

— Остаться должен тот, на кого можно положиться. — Яснозор поспешил вмешаться в спор: он всегда старался сглаживать углы. — Передвижение навьих может оказаться уловкой или того хуже — западнёй. Особенно если они думают, что царь с нами. Но, если он вернётся до срока, лагерь должен быть хорошо защищён.

— Хватит! — оборвал его Веледар. — Воин, которому нужно разъяснять приказы, — плохой воин.

Если бы Радмила умела поджигать взглядом, на воеводе точно загорелась бы шапка. Возможно, вместе с волосами и пышными усами.

— Позже поговорим! — рыкнула она, развернулась и пошла в шатёр.

Яромир впервые видел, чтобы его несговорчивая сестра кому-то взяла да уступила. Ещё и на глазах всего честного народа. Наверняка за закрытыми дверями будет бушевать, швыряться вещами. Но, положа руку на сердце, он считал, что Веледар прав. Негоже обсуждать приказы командира, пока они все заодно. Пусть Веледар неприятен Яромиру, но раз Радосвет оставил его воеводой, — значит, так тому и быть. Начнёт глупости делать, тогда можно будет высказаться. А оставить надёжный отряд прикрывать спину — это не глупость. И чего кричать? Подвигов хочется? Так это больше подобает Волчатам: неопытным, но борзым. Пожалуй, прав был Радосвет, когда сказал, что Радмиле следует смирить гордыню…

Сейчас Яромира даже радовало, что царь отправился к Северным горам на поиски союзников. А то непременно стал бы тоже рваться в битву, чтобы впереди да на добром жеребце… А так его жизнь сохраннее будет.

В успех его затеи с полуночным народом — так в Диви называли диких северян — Яромир не верил. Те всегда держались обособленно и старались не лезть в чужие дрязги, зато между собой сражались беспрестанно. Будут ли такие люди хорошими союзниками? Вряд ли. Но Радосвету если что втемяшилось в голову, не отговоришь…

Вздохнув, Яромир вскочил на коня и скомандовал Волчатам:

— За мной!

Под копытами поскрипывал снег, рядом трусил верный Вьюжка, и все мысли о полуночниках, упрямом Радосвете, взбешённой Радмиле, чей нрав сулил проблемы, причём в самое ближайшее время, и даже о девице Огнеславе, перед которой он так и не извинился, остались позади. Впереди их ждала славная битва!