— А я ведь знаю дядьку Весьмира, — задумчиво произнёс Радосвет. — Только он о тебе почему-то никогда не рассказывал.

Он сначала ляпнул это, а потом прикусил язык — ой, как невежливо получилось. Наверное, Василиса хотела бы услышать совсем другое… Пришлось спешно выкручиваться:

— Ну, он вообще со мной не особо-то откровенничал. Только сказал, что не будет меня колдовству учить, и они с батей снова поругались из-за этого.

Василиса ответила не сразу — похоже, ей понадобилось время, чтобы вынырнуть из водоворота воспоминаний и вернуться из прошлого в настоящее.

— А чего ж не взялся учить-то? — наконец вымолвила она.

Радосвет скорбно вздохнул:

— Да, говорит, неспособный. Но я не отступлюсь! Всё равно буду книжки читать и чары творить. Сам, без наставника.

— Ага, и попадать в передряги, — Василиса горько усмехнулась. — Вот в такие, как нынешняя, например.

Царевичу стало досадно.

— А сама-то… — буркнул он, надув губы.

— Твоя правда, волчонок, — в ответ раздался ещё один смешок — горше прежнего, и Радосвет спохватился: ой, только бы не обиделась Василиса. А то вдруг не станет дальше рассказывать? Поэтому он поспешил повиниться, опустив ушастую голову:

— Прости, я не должен был этого говорить… — и тут же вскинул подбородок. — А что дальше-то было? Я думал, после такого предательства Кощей никого в живых не оставит…

— Я тоже так думала, — вздохнула Василиса. — И уже приготовилась к смерти. Но мне повезло, если так, конечно, можно выразиться. Может, и правда Весьмир передал мне с поцелуем часть своей удачи, кто знает? Хотя, признаюсь, были в жизни и такие дни, когда я считала, что лучше бы умерла…

Она опять замолчала, но Радосвет понимал — не надо её торопить: ведь откровения суеты не терпят. Признаться, он не знал, чем заслужил такое доверие: ведь даже Лис, сын Василисы, который вначале сам предложил матери поведать, как было дело, теперь слушал её с раскрытым ртом. Похоже, ему она прежде тоже не всё рассказывала…

Впрочем, царевич знал, что так бывает: ты долго сдерживаешься, копишь всё внутри, а потом вдруг будто рушится преграда, и слова солёным потоком вырываются наружу — чаще всего вместе со слезами. И ты говоришь и говоришь, пока всё, что наболело, не выйдет, зато потом на душе становится ощутимо легче. Наверное, именно это и происходило сейчас с Василисой. А ему выпала великая честь стать её внимательным слушателем, всё запомнить и передать отцу. Папа обязательно поможет — уж в этом-то Радосвет не сомневался.

Тем временем Василиса сделала глубокий вдох и продолжила свой рассказ:

— Марьяну увели сразу же, а нас с Анисьей заперли — каждую в своей комнате. Я даже в сад не могла выйти — всё накрыло непроницаемыми чарами, и, казалось, в мире настала вечная ночь. Свечей мне не дали, огнива тоже, пришлось сидеть во тьме. А потом явился сам Кощей… — она закрыла лицо ладонями.

Волчонку захотелось погладить Василису по плечу, но он не осмелился. Многие сильные люди, которых он встречал прежде, принимали сочувствие за жалость и гневались. Он подумал, что Василиса, пожалуй, тоже из таких.

— В ту ночь я, наверное, солгала больше, чем за всю свою жизнь, — голос звучал глухо: она так и не убрала рук от лица. — Говорила, что ничего не знала о планах побега. Что пыталась задержать беглецов, а вовсе не присоединиться к ним. Что обман Марьяны был и для меня тайной, я всё время считала её своей сестрой Дариной, а про куклу с колдовским закладом впервые слышу. Что с советником Арданом не ссорилась и понятия не имею, с чего он на меня так взъелся: наверное, из-за сестры. Так я разве ей ровня? Она княгиня, а я так, простая деревенская девчонка. Что против мужа зла не замышляла, о других парнях и помыслить не смела: ни там, в Дивнозёрье, ни здесь, во дворце. Что мне тут хорошо — лучше, чем дома. И нет, я не хочу вернуться к батюшке. И тем более не хочу, чтобы пришёл дивий богатырь или чародей, который победит моего ненаглядного Кощеюшку. Что мне приятны подарки князя, ласковые слова, его жадные прикосновения и холодное, как северный ветер, дыхание. Что я по-прежнему мечтаю стать княгиней и родить ему сына, потому что сыновей много не бывает. И что, конечно, люблю его, а как же иначе? И готова угождать ему, выполнять любые его прихоти… Сейчас я сама себя презираю за ту слабость.

Лис неслышно встал, подошёл к матери и заставил её отнять ладони от лица.

— Тебе не за что себя упрекать, слышишь? — сказал он ломающимся голосом. — Это не твоя вина. Он тебя вынудил.

И Радосвет поддакнул:

— Конечно. У тебя не было выбора.

— Вообще-то был, — поджала губы Василиса. — Я могла бы не отнекиваться и отправиться вслед за Марьяной в острог. Но я испугалась. Даже не столько самой смерти, сколько мучений перед нею. Потому что мне никто не позволил бы умереть быстро… В итоге же я сама обрекла себя на участь, которая, возможно, была даже хуже смерти. И я до сих пор не знаю, правильно ли поступила.

— Так этого никто никогда не знает, мам, — Лис пожал худыми плечами. — Мы можем только гадать, «ах, что было бы, если бы…»

— Зато у меня есть ты, — Василиса, улыбнувшись, потянулась погладить его по длинным непослушным волосам, но Лис, недовольно скривившись, вывернулся из-под её руки.

— Мам, ну что ты? Я уже не маленький!

Радосвет, не удержавшись, прыснул в кулак и получил в награду уничтожающий взгляд Кощеева сына и рык:

— Нечего тут хихикать!

А Радосвет просто вспомнил свою мать — царицу Голубу. И как он сам точно так же уворачивался от руки, тянущейся его приласкать. Она тогда сказала: все мальчишки одинаковы. И, похоже, не ошиблась… Но только в этом! В остальном же — как ни крути — волчата и лисята были очень разными, им никогда не подружиться меж собой. Поэтому царевич, выпятив нижнюю губу, вернул Лису его презрительный взгляд и показал кулак. А что? Пусть знает наших!

Наверное, это могло бы закончиться ссорой, но Василиса снова заговорила, и Радосвет весь обратился в слух, стараясь не пропустить ни слова.

— Вряд ли навий князь поверил в мою ложь — всё-таки он далеко не дурак, — и всё же решил сохранить мне жизнь. До поры. Так я оказалась в этой башне — на месте несчастной Елицы. Он запретил мне видеться с другими жёнами — да и вообще с людьми. Все мои прислужницы с тех пор были немы, как рыбы, из развлечений мне были дозволены книги и музыка, а единственным собеседником стал сам Кощей. Но всё же я нашла способ достучаться до внешнего мира — с помощью Маруськи. Хотя правильнее будет сказать, что это внешний мир достучался до меня — способ придумала Анисья. Однажды вечером я получила из рук злыдницы записку. В ней было сказано: как прочтёшь — сожги. Но я не смогла — рука не поднялась, — сохранила и то письмо, и все последующие. Вот, взгляните…

Она подошла к стене и выдвинула камень, за которым обнаружился глубокий тайник, откуда Василиса достала резную деревянную шкатулку, сдула с неё пыль, обтёрла рукавом и положила Радосвету на колени. Царевич подумал, что, должно быть, эта шкатулка — самая ценная вещь, которую ему когда-либо доводилось держать в руках. Не по стоимости — злата за такой ящичек много бы не дали даже в самый удачный базарный день. Нет, у шкатулки была другая ценность, которую златом не измеришь, мехами не выразишь. Потому что дружеское тепло в самые чёрные дни, надежду и память не купишь ни за какие деньги. Хранить эти письма было очень опасно: Кощей такого ни за что бы не простил. Но Радосвет понимал, почему Василиса поступила так неосмотрительно. Наверное, на её месте он сделал бы так же…

— Можно прочитать? — выдохнул он.

Василиса кивнула, а Лис придвинулся поближе к царевичу, устроившись прямо у того за плечом. В его тёмных глазах светилось неподдельное любопытство. Похоже, мать прежде не показывала ему заветную шкатулку.

Радосвет с почтением открыл крышку, развернул первый пожелтевший от времени листок и погрузился в чтение.

Здравствуй, Василиса!

Пишет тебе Настасья по поручению Анисьи, коли помнишь ещё такую.

Она справляется: как ты там, жива-здорова ли? И ещё просит передать, что молится за тебя каждый вечер. И я тоже молюсь вместе с ней, чтобы не погас свечной огонёк в твоей башне.

Наверное, тебе хочется узнать последние новости! Про твою сестрицу ничего не слыхать. Знаю только, что увели её мары в нижние подземелья и Кощей запретил о ней расспрашивать. За неё мы тоже молимся, как можем.

Госпожа Алатана болела, но поправилась, ребёночек ея растёт не по дням, а по часам, и Кощей в нём души не чает. Все беседы только о Лютомиле ведёт: как он растёт, как кушает, как впервые сказал «папа»…

Напиши, как твои дела, и передай через Маруську. Будем с нетерпением ждать вестей!

На этом письмо обрывалось, подписи не было. Почерк у этой Настасьи, кем бы она ни была, оказался не слишком разборчивым, и Радосвету приходилось напрягаться, чтобы разбирать отдельные слова. Он дождался, пока Лис кивнёт, что дочитал, и перешёл к следующей записке.

Василисушка!

Рады были получить от тебя весточку! Одно дело видеть огонёк в твоей башне, и совсем другое — читать строки, написанные твоей рукой. Ты спрашиваешь, кто я такая? Понимаю твою подозрительность и спешу её развеять: я новая жена Кощея, кою он взял замест Отрады Гордеевны. Её я тоже не имела чести знать, но наслышана о ней от Анисьи, как и о тебе. Живу вот теперь в ея палатах. А в покоях твоей сестры нынче обитает навья девица Эржена, твои же пока пустуют, но это, как мы думаем, ненадолго. Анисья передаёт, что ты была права: рождение наследника не отвратило Кощея от похищения девиц. Эх, хотелось бы мне порадовать тебя чем-нибудь, да нечем. Новость нынче у нас лишь одну обсуждают: из Дивьего царства приезжал посланник царский, некий Буредар — мировую обсудить и об уплате дани договориться. Только после того, что тут учинил Весьмир, Кощей энтого Буредара и слушать не стал. А советники Ардан и Ешэ взяли его за грудки, обмакнули в бочку с дёгтем, вываляли в перьях да и отправили такого разукрашенного пешком обратно к царю Ратибору. А война продолжилась. Такие вот дела.

— Ох, дядьку Буредара я тоже помню, — вздохнул Радосвет, насупившись. — Вредный был тип. Гонял нас из сада, когда мы бегали туда за золотыми яблоками. А мы ему за это в сапоги грязи наливали, пока не видит. А однажды, когда он после пира пьяный валялся, — представляешь — вымазали ему всю рожу углём. Ох, не любили мы его, но такой участи не желали, конечно. Над ним по возвращении из Нави весь двор потешался, смеялись, в глаза называли «чудом в перьях». А он позора снести не сумел. Похворал, похворал, да и помер.

— Ишь, нежный какой… — тихонько фыркнул Лис.

Радосвет хотел было поспорить — много этот Кощеевич понимает в делах чести дивьего народа? — но встретился глазами с Василисой и не стал. Вместо этого развернул следующую записку.

Василиса!

Что это ты удумала! Не пишешь и не пишешь! Не смей забывать нас, твоих дорогих подруг. Да, хоть мы и не виделись с тобой никогда, я за тебя всей душой радею. А уж Анисья как переживает, ты бы только знала! С лица сбледнула, извелася вся. Не молчи, прошу, черкни пару строк.

Маруська говорит, ты исхудала, как тростиночка. Ты не забывай кушать, пожалуйста. Хочешь, будем кажный вечер выходить с Анисьей на стену и тебе ручкой махать? Пиши, целуем!

Следующие несколько записок Радосвет пролистал очень быстро: все они были об одном и том же. Настасья с Анисьей упрекали Василису, что та не отвечает, волновались, журили её мягко. Он уже хотел было спросить, почему пленница перестала им писать, но ответ сам собой нашёлся в следующем письме:

Васёна!

Ты уж прости, но мы отправили Маруську последить за тобой, и теперь нам всё известно! Грех это великий — голодом себя до смерти морить! Не вздумай, слышишь!

Анисья сказала, ежели ты снова есть не начнёшь, она пойдёт к самому Кощею и повинится, что справлялась о тебе и прознала этакое. Её, конечно, накажут. Но ради тебя она готова на всё — только живи!

— Это правда? — упавшим голосом спросил Лис. — Ты в самом деле хотела умереть?

Василиса не ответила, лишь кивнула на бумаги, мол, читай дальше.

Кощеев сын сжал кулаки. Одной судьбе было известно, что было у него на уме, но Радосвет готов был об заклад биться — ничего хорошего. Царевич хотел найти слова утешения — не для Лиса, а для Василисы, разумеется, — но не смог, поэтому продолжил читать дальше. Тем более, что на последнюю записку пленница, кажется, соизволила ответить.

Василисушка, богом клянусь тебе, не мы это! Я молчала, и Анисья клянётся, что тоже рта не раскрывала. Может, Кощей сам всё понял? У него ж тоже глаза есть, чай не слепой! А Маруська говорит, что ты уже с постели едва вставала. Анисья велела передать, что дурочка ты. Уж прости — не хотела я того писать, но она настояла. Говорит, мол, счастья своего не понимаешь. Ты ж почти бессмертная теперь, как навьи и дивьи люди! Ух, я даже завидую тебе: мне-то Кощей яблока молодильного не дарил… А то, что он насильно тебя его скушать заставил, — так и правильно сделал. И вообще чего ты ожидала? А то ты Кощея не знаешь!

Но взгляни на это с другой стороны: он хоть и злодей, а всё же не позволил тебе самоубийственный грех совершить и дитя ещё не рождённое погубить. Может, не так уж и плох наш муженёк, а? Не противься, хорошая. Уж такова наша бабья доля — терпеть да не прекословить. Ты давай поплачь — и полегчает. Со слезами всё горюшко выйдет.

Радосвет ожидал, что Лис сейчас вспыхнет как трут: ведь не каждый же день узнаёшь, что родная мать тебя вместе с собой погубить хотела. Но тот сидел тихо: забился в угол между подушками и, казалось, даже дышать перестал. А в шкатулке оставалось всего два письма. Как-то быстро они закончились…

Царевич боялся дочитывать — ждал беды. Но отступать не стал: раз уж решил узнать правду, надо идти до конца. А в том, что правда чаще всего бывает горькой, он уже на собственном опыте успел убедиться: считай, на войне рос, Горынычей, огнём пыхающих и палящих родной Светелград, своими глазами видел, вот этими руками помогал крыши царского терема в ночи тушить — оттого и повзрослел рано.

Со вздохом он развернул следующее письмо:

Ох, Васёнушка, так радостно слышать, что ты вняла советам. Маруська говорит, ты снова расцвела, похорошела. Как бы я хотела тебя увидеть — ты ведь мне почти как родненькая стала. Сердце за тебя ноет-болит. Кощей сказал Анисье, коли сын у тебя родится, будешь жить. А коли дочь… ох, даже рука не поднимается написать. Знай, мы обе молимся за тебя. И Эржена тоже — по-своему, по-навьи.

А, ещё вот новостью доброй тебя порадую: представляешь, поехал советник Ардан дивью столицу брать, согнал несметное войско упырей да злыдней. Думал, сам царь Ратибор ему навстречь выйдет, ключ от Светелграда вынесет на подушечке, а вместо этого дивьи ему бой дали! Да какой! Отбились и теперича наступать вздумали. А Ардан домой вернулся, хвост поджамши, теперь раны зализывает. Ух, Кощей и бушевал! Рожу ему самолично кулаком подправил, а все смотрели. Спросишь, а как же дивьим людям удалось с навьими полчищами справиться? А вот как — богатырь у них объявился! Да не из дивьих, говорят, а из наших. Ну ты поняла: из смертных. Ванюшей зовут. А нашёл его чародей Весьмир — стародавний Кощеев недруг. Ну да Анисья сказала, что ты его знаешь.

Вот было бы любо, коли б энтот богатырь муженька нашего окаянного победил, да? Ну да об этом рано пока говорить. Но надеждою полнится сердце.

Последняя записка была хоть и самая новая, но ветхая. То ли мяла её в руках Василиса, то ли рыдала над ней, а может, и то, и другое вместе: кто теперь разберёт. Пришлось Радосвету разворачивать её очень осторожно, чтобы тонкая бумага не распалась прямо в руках. На Лиса он старался не смотреть, но даже спиной чувствовал его присутствие: будто бы чёрная туча позади собралась, опустилась на шёлковые подушки — того и гляди взорвётся громами, молниями да градом.

Василиса же, отвернувшись, смотрела в зарешеченное окно, думая, как водится, о чём-то о своём.

Вздохнув, словно перед прыжком в омут, царевич вперил взгляд в последнее письмо:

Дорогая Василисушка!

Ты хоть и просила не поздравлять — но как же без этого, родненькая? Сыночек же народился — здоровенький, ладный. Кощей сказал: на тебя похож. А это значит, ещё и красивый! Ух и повезло тебе!

С тех пор как эту весть услыхали, мы с Анисьей всё время боженьке хвалу воздаём, что уберёг он тебя от участи, которая хуже смерти. А то была бы ты как Елица… видала я её давеча: ни былой красы, ни разума — ничегошеньки не осталось. Тело всё перекособочило, рожа распухла, кожа полопалась… я-то ещё ничего, я ж её живой-то и не видела, а Анися как углядела её нынешнюю — чуть не сомлела с перепугу да от горьких чувств.

Алатана-змеюка вестям о сыночке твоём ничуть не обрадовалась, только кричала да ерепенилась — мол, всё равно княгиней Василиске не быть. Ведь Лютомил-то твоего Лютогора старше. А Ардан — тот аж зубами скрипел страшно-страшно, когда прознал о втором сыне Кощеевом. Ты будь осторожна, голубушка, а то кабы не случилось чего. Анисья говорит, зла они тебе желают, ищут способ вас с дитятей извести. Ты уж попроси Кощея тебя уберечь. Он сейчас для тебя что хошь сделает. Ходит с рылом начищенным, как медный таз, радуется, стало быть. Да и мы с Анисьюшкой за тебя рады-прерадёшеньки. Береги себя и маленького. А там, глядишь, и наладится всё. Богатырь-то тот, Ванюшка, вчера вместе с чародеем Весьмиром Серебристый лес у Кощея отвоевали. Авось и до замка дойдут когда-нибудь. Побыстрее бы.

Радосвет на всякий случай заглянул в шкатулку, потряс её даже: ну мало ли, а вдруг там двойное дно? Но нет, больше писем не было.

— И что же дальше? Настасья больше не писала?

— Нет, — Василиса вздрогнула, словно ото сна очнулась. — И Маруська наша куда-то подевалась. Может, схватили её с моим письмом — не знаю. А может, ещё что-то стряслось… Уже после, когда я по книгам колдовать по-навьи маленько выучилась, удалось мне с Анисьей разок-другой по зеркальцу связаться. Я спросила её про Настасью, а та — представляешь — сперва в несознанку ушла, мол, не знаю никакой Настасьи, о чём ты? И лишь когда я от расстройства слезу пустила, всё-таки призналась: да, была такая девица, купеческая дочка, да, под диктовку писала. Сама же Анисья грамоте не обучена, вот и пришлось Настеньку посвятить в наши дела. Но больше ни словечка не сказала — мол, нет больше такой девицы, и всё тут. Как и Марьяны нет. Считай, что и не было никогда — Кощею угодно, чтобы мы так думали. Думаю, Настасья эта тоже сбежать попыталась, за что и поплатилась. Но это всё домыслы. Не знаю я, что с ней сталось. А у Кощея спрашивать — себе дороже. Мне ведь об этой девице знать не положено… По правде говоря, я толком ничего и не узнала. В то время о других не думала, только о себе-любимой плакала. Раздражалась на её вопросы, настырницей считала. Ни разу не спросила, откуда она сама родом, как к Кощею попала… в общем, плохая из меня подруга вышла.

Она высморкалась в платок. Радосвет подумал, что, может, лучше будет сменить тему и что Василису как-то утешат вести о том богатыре:

— А про Ивана этого я не только слыхал, но и видал его даже. Из Дивнозёрья он, вестимо. Могуч, говорят, потому что сын кузнеца. С Весьмиром какой-то уговор у них. Иван его слушается, а больше никого — даже батюшке моему царю Ратибору перечить не боится. Могли бы поругаться — оба они нравом горячи, — но всё ж таки не поругались, потому как одно дело делают: пытаются Дивье царство защитить да Кощея поганого извести. Может, и управились бы давно, только не сумели выяснить, где его смерть запрятана. Потому и продолжается война. Так и будет, пока жив Кощей. А Иван этот, увы, не молодеет. Нам-то что пятнадцать лет — тьфу, миг один. А у него уж и седые волоски в льняных кудрях показались…

— Так что ж ему царь-то не предложил яблоко молодильное съесть? — ахнула Василиса. — Жалко ему, что ли?

— Ничего не жалко, — обиделся Радосвет. — Папка у меня не жадный вовсе, с самого начала этому богатырю яблоко предлагал: как знал, что война затянется. Да только Ванька сам отказался. Сказал, мол, не хочу видеть, как стареют и умирают мои родные-близкие, а я сам остаюсь юным. Не дар это, а проклятие — хуже смерти!

— Хуже смерти… — эхом повторила Василиса.

Она посидела немного, закусив губу и глядя в одну точку, а потом вдруг резко встала, подошла и тронула забившегося в угол Лиса за плечо:

— Ну что, сынок, теперь-то ты выполнишь мою просьбу? Выведешь нашего гостя из башни так, чтобы не попасться на глаза слугам Кощеевым?

— Ладно, выведу, — буркнул тот, обнимая руками свои тощие колени. — Только надобно темноты дождаться. И окарину мне свою дашь, мам? Чтобы без змеек…

— Конечно, дам, — Василиса с облегчением улыбнулась. Похоже, она всё-таки боялась отказа. — Ну что, до темноты ещё пара часов. Чем займёмся, мальчики? Может, в тавлеи поиграем?

— Ага, — у Радосвета загорелись глаза. — В тавлеи — это здорово! Обожаю их. Только предупреждаю: я всегда выигрываю!

А Лис, Кощеев сын, гордо вскинув острый подбородок, самонадеянно фыркнул из своего угла:

— Ха! Только не у меня!