— А значит, судари, настало время действовать!

Последние мои слова прозвучали в тишине. Мертвой, гробовой — даже часы на стене на мгновение смолкли. Такая обычно бывает или перед бурей, которая ломает и с корнями рвет вековые сосны в Тайге, или перед сражением. Когда боевая магия только копится в ладонях Одаренных, орудия молчат, первый выстрел еще не сделан, и даже негромкий щелчок карабина на ремне о приклад штуцера кажется раскатом грома.

Впрочем, сейчас так оно и было — нас ждало кое-что покруче сражения или какой-то там бури.

Я обвел глазами людей, стоявших вокруг стола. Обеденный зал Гром-камня никогда не казался мне тесным, но сегодня в нем было не протолкнуться. Стулья сдвинули к стенам, чтобы вместить всех, и те, кому не хватило места, стояли вдоль стен или подпирали плечами дверной косяк.

На столе передо мной лежала карта. Большая, нарисованная от руки на нескольких наспех склеенных листах — Елизаветино и окрестности: дороги, леса, река, село с домами и старым детинцем, который по воле Годунова снова превратился в крепость. Общий план я набросал сам — после пары-тройки полетов над лесом вспомнить очертания улиц было совсем несложно.

Потом кое-что дополнил Сокол, старательно перерисовав ориентиры из блокнота — видимо, туда он заносил все сведения от разведчиков. За ним поработали Седой с сыновьями, а под конец еще и Гусь. Он в свое время ходил в Тайгу через вотчину Зубовых. Давно — но память у парня была отменная, да и художественные способности оказались получше наших. Еще полтора десятка закорючек превратили сомнительного вида линии и каракули в самый настоящий военный документ — грубоватый, зато вполне достоверный и разборчивый.

Достаточно, чтобы понять, с какой стороны ударить.

Я снова оглядел лица вокруг. Все, кого я мог назвать своими людьми, друзьями или хотя бы союзниками, были здесь. Горчаков возвышался над остальными мрачной седой громадиной. Дядя расположился у дальнего края стола, привычно хмурый. Сокол привалился к подоконнику с таким видом, будто его позвали на ужин, а не на военный совет — но наверняка не пропустил ни слова из сказанного. Старик Друцкий — коренастый, как пень, с заплетенной в косицу бородой, закрывал могучим плечом сына — свою темно-рыжую копия помоложе. Жихарь торчал у двери, Аскольд стоял за моим плечом, а Седой с Иваном устроились в углу, поближе к выходу, по привычке держась на почтительном удалении от титулованных господ.

Все — кроме Урусова и Орлова. Из них по меньшей мере одного я мог бы назвать другом, однако и ему… особенно ему пока лучше не знать, что мы задумали. Чтобы не пришлось выбирать между дружбой и долгом перед короной, который его сиятельство градоначальник чтил превыше всего.

— Действовать, Игорь Данилович?.. Признаться, я не уверен. — Сокол отлепился от подоконника и шагнул к столу. — Гатчина отлично укреплена, и там мы выдержим нападение дружины хоть впятеро больше нашей. А если объединим силы — нас будет много. Зачем лезть на рожон, когда можно дождаться, пока Годунов придет сам?

— Потому что от людей не так много толку, когда заговорят орудия. — Я провел пальцем по карте, обводя место, где в последний раз видел пушки на походных лафетах. — У Годунова их не меньше шести, а скорее десяток, и вряд ли он решил сэкономить на снарядах. Укрепления Гатчины разобьют задолго до того, как из них выстрелят хоть раз.

Сокол поморщился, но кивнул — спорить здесь явно было не о чем.

— Тогда засада! — Младший Друцкий подался вперед и навис над столом, едва не уткнувшись рыжей бородой в карту. — Дадим им отстреляться по муляжам и укреплениям, а сами займем дома. Подпустим поближе и накроем огнем и магией. Один залп — и Годунов лишится трети бойцов, а то и половины.

— Но половина у него все же останется, — Рука старшего Друцкого легла на плечо сына, мягко отодвигая его в сторону. — А это полторы сотни штыков, а то и больше. Каждый отлично вооружен, одет в броню, обучен и верен роду Годуновых. Его сиятельство Борис Федорович не из тех, кто станет кормить неумех и дармоедов. — Друцкий на мгновение смолк и принялся барабанить короткими пальцами по столешнице. — Даже на укрепленных позициях бой будет немыслимо сложным, а самим идти в Елизаветино — сомнительная затея, Игорь Данилович. Нет, даже безумная. И к тому же у нас сейчас нет формальных причин…

— Годунов похитил мою дочь!

Горчаков шагнул вперед, и пол под ногами вздрогнул, а потом в обеденном зале вдруг похолодало, будто кто-то открыл все двери и окна разом. Ледяные искорки мелькнули в глазах старика — аспект просыпался сам, без приказа.

— И едва не убил. Это не кажется вам достаточной причиной, Матвей Георгиевич?

— Прекрасно понимаю ваш гнев, друг мой. — Друцкий поднял обе ладони, но взгляд не отвел. — Однако мы едва ли имеем достаточно доказательств для такого обвинения. Игорь Данилович не оставил в живых тех, кого мог бы допросить граф Орлов у себя в ратуше. Боюсь, если попробуем обвинить Годуновых — они выйдут сухим из воды. Снова.

Я почувствовал, как на меня смотрят — не с упреком, скорее с тоской. Друцкий был прав, но лишь отчасти. Семь трупов в снегу у Невы — молчаливые свидетели, которые уже ничего не расскажут ни Орлову, ни государеву суду.

Мог ли я поступить иначе? Пожалуй. Изменило ли бы это хоть что-нибудь? Нет, едва ли. Разведчики не носили никаких шевронов, и наверняка не называли бы имени своего господина — а тот, в свою очередь, не спешил бы заявить о своей причастности к похищению.

— Плевать. У нас нет доказательств? Что же прекрасно! — сказал я. Громко, во весь голос — так, чтобы услышали все. — Значит, обойдемся и без них. Я не собираюсь терпеть, что какой-то столичный князек нападает на моих друзей и творит все, что ему заблагорассудится. Пограничье — наша земля, и пришло время напомнить об этом!

— И все же не следует забывать об осторожности, — отозвался дядя, не поднимая глаз от карты. — Если нападем сейчас — нас непременно выставят злодеями. Мятежниками.

— Значит, сделаем так, что выставлять будет уже некому. — Я сложил руки на груди. — Победителей не судят. Белозерский ждет нашего сигнала. В Москве тоже назревает буря, и лучшего момента может уже и не быть!

Я позволил тому, что держал внутри, выплеснуться наружу — не целиком, лишь малой части. Но и этого хватило: первородное пламя проснулось в груди, и от меня прокатилась волна — невидимая, но горячая и тяжелая. Отголосок той силы, что заставляла преторианцев идти за Стражем Тароном в самую безнадежную схватку — и побеждать там, где победить было невозможно.

Сейчас от того могущества осталось немного — но мой огонь все еще зажигал других. Я видел, как расправились плечи, как поднялись головы, а в усталых и встревоженных глазах людей вокруг вспыхнули недобрые огоньки.

— Я с тобой, Игорь. — Горчаков заговорил первым. Тяжело, ровно, будто бил молотом по наковальне. — Моему роду нанесли оскорбление, которое следует смывать кровью. У меня всего тридцать бойцов, но они прикроют спины твоим.

— А знаете, судари, это достаточно безумно, чтобы сработать, черт бы меня побрал! — Сокол криво усмехнулся. — И даже если нет — я все равно пойду за своим князем куда угодно.

Дядя молчал. Смотрел на меня, и я видел в его глазах то, к чему уже давно успел привыкнуть. Он поступил бы иначе. Выждал бы, стянул силы, дождался удобного момента — и даже дождавшись наверняка предпочел бы решить все миром или на государевом суде.

Будто это хоть раз срабатывало.

— Ты глава рода, — сказал дядя наконец. Хмуро, но без колебаний. — Твое слово — закон.

— Разумеется, мы тоже с вами, судари, — вступил старший Друцкий. Младший за его спиной кивнул, и по его лицу было заметно, что он-то как раз ничуть не сомневался. — Но мне хотелось бы знать, что вы задумали, Игорь Данилович. Штурм — дело нешуточное, и без плана мы потеряем людей, ничего толком не добившись.

Этого вопроса я и ждал — с самого начала. И ответ у меня уже был.

— Елизаветино невелико, но веками стояло куда ближе к Тайге, чем Извара и Гатчина. Это почти крепость, а не просто село. — Я склонился над картой. — Годунов — Одаренный с рангом Магистра, сильнее любого из нас, а его люди умеют драться. Атаковать в лоб — смерть.

Друцкий прищурился и кивнул, явно ожидая продолжения.

— Со стороны Извары — поле. — Мой палец скользнул по карте и уперся в дорогу с востока. — Почти километр без единого укрытия. Со стороны Гатчины — укрепления с орудиями и картечницами.

— Мои люди не смогли подобраться даже ночью, — подтвердил Сокол. — Два прожектора — мышь не проскочит.

— Я проскочила.

Голос раздался из угла, где стояли Седой с Иваном. Галка вышла вперед — не торопясь, будто просто решила размять ноги. Я не успел заметить, как она появилась в господском доме, заодно успев сменить куртку и плащ на рубаху. Безразмерную, явно с мужского плеча.

Кажется, мою.

— Вот тут — два орудия на лафетах, прикрыты мешками. — Галка приблизилась к столу и, не спрашивая разрешения, взяла карандаш. — Тут еще два. Картечница на крыше дома. С юга — холмы, на которых расставлены караулы. И только с севера, можно сказать, ничего. — Галка отступила на шаг и посмотрела на меня. — Лес подходит к селу почти плотную, там сплошной бурелом. А дозорных я видела только на окраине, у домов — видимо, их князья решили, что оттуда никто не сунется.

— Потому что никто в своем уме не полезет через Тайгу зимой, — буркнул Седой.

— Значит, пусть считают нас безумцами. Ведь именно оттуда мы и атакуем. — Я усмехнулся и провел пальцем по карте, от Невы к северу. — Пройдем по льду вот сюда, где река загибается. А дальше — по притоку, на юг.

— Стрелка. Так она называется, кажется… — подсказал Седой, подавшись вперед. — Узенькая речушка, вьется, как змея, но от Невы тянется далеко. Замерзает чуть ли не до дна — лед крепкий… Машина, пожалуй, пройдет.

Последние слова Седой произнес уже вполголоса, будто сомневаясь, стоит ли вообще хоть таким образом поддерживать мою сумасшедшую затею — однако молчать все же не стал.

— Именно. По Стрелке — до озерца вот здесь.— Я обвел пальцем кружок. — Устроим привал, снарядимся. Оставим грузовики — и пойдем к Елизаветино прямо через лес. С севера, откуда нас не ждут.

— Почти десять километров по Тайге. — Сокол нахмурился, прикидывая расстояние. — Люди устанут. Слишком тяжелый переход, особенно сейчас — снега еще по колено, а кое-где и по пояс.

— Да, — сказал я. — Но лучше устать, чем лезть на пушки и картечницы. Мы атакуем с марша — там, где нас не будут ожидать. Вечером, прямо перед сменой караулов. Надо только выдержать переход — и Елизаветино у нас в руках.

— Выдержим, Игорь Данилович. — Друцкий кивнул. — Непременно выдержим. Мои люди привычные, да и ваши, думаю, тоже не из неженок. Если нападем в сумерках, если сумеем подойти вплотную и застать врасплох… Но это все же штурм укрепленного села. — Он прищурился. — Нужно больше солдат. Хотя бы еще полсотни человек, чтобы…

— И они у вас есть, судари.

На этот раз голос раздался от дверей. Жихарь посторонился, и в зал шагнул Рахметов. Чуть взъерошенный, в расстегнутом кителе — явно с дороги. За его спиной в коридоре маячили еще двое офицеров.

— Поручик, — Я нахмурился, — если мне не изменяет память, вы сейчас должны быть в Гатчине, где вас оставили за старшего. Покинули пост?

— Так точно, ваше сиятельство. Готов отвечать. — Рахметов вытянулся и склонил голову. — Однако у меня не будет иной возможности сказать, что все три отделения — сорок пять человек — и мои товарищи-офицеры готовы сражаться на вашей стороне.

— Вот как? — Я усмехнулся. — Полагаю, вы представляете себе последствия, поручик? Через несколько дней столичные газеты вполне могут назвать меня мятежником и обвинить в заговоре против короны.

— Позвольте не согласиться. — Рахметов ответил без паузы, будто готовил эти слова заранее. — Мятежниками назовут проигравших. А тех, кто победит — назовут героями.

Я мог только догадываться, когда новости успели добраться так далеко. Сокол был не из болтливых, а Рахметов… Впрочем, он-то наверняка узнал все вовсе не от наших. У офицеров из свежего пополнения хватало могущественной и влиятельной родни в столице, и кто-то — да хоть тот же Меншиков — сообразил, что уже скоро жарко станет не только в Москве.

— Что ж, расклад не так уж и плох. — Горчаков обвел взглядом собравшихся, задерживаясь на каждом. — Две сотни человек у меня и Игоря Даниловича. Еще около тридцати бойцов у вас, Матвей Георгиевич. Сорок пять солдат с офицерами. — Он помолчал. — И три волота. То, чего у Годунова нет.

— Три, Ольгерд Святославович? — вмешался дядя, — Если мне не изменяет память ваш Руевит еще не готов. Не говоря уже о том, что у нас всего два жив-камня, а нужно…

— Об этом не беспокойтесь, судари. — Я подался вперед и оперся на стол. — Третий я раздобуду. Сегодня же, даю вам слово. А завтра на рассвете мы выступаем на Елизаветино.