Не имея возможности как-то ощутимо навредить режиму, лидеры Сопротивления провели первые несколько лет войны, готовясь к жизни в постнацистской Германии – она была чем-то далеким, но размышления о ней давали надежду. В конце концов, Сопротивление должно чем-то заниматься и помимо рекрутирования, и если государственный переворот неосуществим, то что остается делать, кроме как строить планы? Заговорщики обменивались мнениями, писали меморандумы, формировали списки членов кабинетов и теневого правительства. Поскольку создание подпольной сети в реальном мире шло медленно и приносило разочарование, они занялись воображаемыми сетями. Эта интеллектуальная работа служила средством дружеского обмена идеями о будущем страны и пересоздания организации заговорщиков как воображаемого политического сообщества с собственным президентом, премьером, должностями в кабинете министров, законами, правилами и конституцией. Сейчас это может казаться абсурдным, учитывая окружавшие заговорщиков зверства войны, однако эта деятельность была для них жизненно важна. Разве не сетовал, к примеру, генерал Гальдер в 1938 и 1939 гг., что заговорщики не смогли должным образом подготовить политический фундамент для нового режима?

Первое предложение «структуры альтернативного правительства» составил Ульрих фон Хассель – после долгих обсуждений с Гёрделером, Беком и Попицем. Хассель предложил заменить тоталитарный режим рехтсштаатом – консервативным государством, основанным на законе, справедливости и христианских ценностях. После свержения нацистского режима заговорщики собирались установить временную военную диктатуру, а затем какой-нибудь авторитарный режим – вероятнее всего, монархию. Хассель, никогда не принадлежавший к демократам, не желал восстанавливать Веймарскую республику или нечто подобное. Он хотел сильное, не отвечающее перед избираемым парламентом правительство, которое сможет обеспечить соблюдение базовых прав человека – на жизнь, собственность, достоинство и справедливость. Нацистская партия должна была быть распущена и запрещена, равно как и другие партии. Страной будет управлять коалиция правительства, армии и деловой элиты. Германия предложит «справедливый мир» своим врагам и покинет все «негерманские» территории, однако сохранит Австрию, Судетскую область, Данциг и Польский коридор[280]. Рейх по-прежнему будет стремиться к гегемонии в Европе, но не военным, а мирным путем – благодаря своему географическому положению, а также экономическому и культурному могуществу[281].

Проекты Карла Гёрделера, главной фигуры консервативной части движения, выглядели сложнее и весомее. Наиболее детально они были представлены в работе «Цель» (Das Ziel), написанной, вероятно, в конце 1941 г. В этом документе Гёрделер обстоятельно изложил свое представление об устройстве «новой Германии». Работа состояла из философского вступления и трех основных разделов: внешняя политика, внутренняя политика и конституционное устройство. Ключом к документу является философское вступление – рассуждение о природе человека и взаимоотношениях между человеком и государством, основанное на своеобразной идее «тотальности политики». С одной стороны, писал Гёрделер, человек – эгоистичное создание, которое сражается и конкурирует с другими людьми ради собственных интересов. С другой – он несет в себе божественную искру, которая может сподвигнуть его действовать на благо общества. Роль государства заключается в том, чтобы обеспечить баланс между этими двумя полюсами и сформировать мирное пространство, в котором люди получили бы возможность конкурировать, не вредя своим соседям. Задача общества при этом – культивировать благие начала в человеческой природе посредством духовной и моральной поддержки, позволяя людям мирно и свободно развивать свои таланты. Государство должно быть не искусственным, а скорее «органическим» – этот термин Гёрделер неоднократно повторяет в «Цели». Оно должно основываться на союзе «естественных» сообществ, объединении соседских и семейных связей ради обеспечения коллективного блага. В этом смысле Гёрделер все время колебался между Просвещением с его идеями прав человека, индивидуализма и силы разума и анти-Просвещением, то есть консервативными идеологиями, воспринимающими государство как «организм» и делающими упор на «естественные» сообщества. Будучи пылким воспитанником европейского Просвещения и одновременно его критиком, он на протяжении всей своей жизни метался между этими двумя полюсами.

Придерживаясь таких гибридных взглядов, Гёрделер отвергал идею тоталитарного, постоянно вмешивающегося государства: она противоречила либеральной заботе о правах человека и гражданина и угрожала насаждением сверху неестественного, «неорганичного» порядка, злейшего врага человеческой свободы и достоинства. Из этого можно сделать вывод, что Гёрделеру была чужда тоталитарная национал-социалистическая идеология, предпочитающая ограничение свобод, методы принуждения и систему образования, превращающую людей в послушные машины. В то же время, проявляя дух консерватизма, он утверждал, что современная демократия тоже потерпит крах. Лежащий в ее основе материализм отдаляет человека от Бога и – что не менее плохо – подчиняет граждан искусственной власти массовых партий, не отражающих реальные интересы избирателей. В качестве решения Гёрделер предлагал наследственную монархию во главе с императором, назначающим рейхсканцлера, который руководит государством до тех пор, пока пользуется доверием монарха. При этом Гёрделер стремился избежать диктатуры и предлагал значительно сократить полномочия центрального правительства: его функции должны были ограничиваться внешней политикой, национальной безопасностью, общественным порядком, правосудием и инфраструктурой. Большинство решений, касающихся жизни горожан, возлагались на бургомистров и местные парламенты, избираемые всеми гражданами рейха обоих полов. Предполагалось, что граждане будут голосовать только за кандидатов из своего непосредственного окружения, которых они знают и уважают, а не за политических демагогов федерального уровня, известных им лишь по отупляющей пропаганде и массовым митингам.

По сравнению с неприкрытым авторитаризмом Хасселя позиция Гёрделера выглядела либеральной: обеспечиваются полная свобода слова, религии, массовой информации и право собственности. Все смогут высказывать свое мнение, и любые политические партии будут разрешены, даже нацистская. В то же время преступники из числа партийных лидеров будут привлечены к ответственности, а имущество, отнятое партийными органами, будет возвращено законным владельцам. Государственные служащие, получившие свои посты благодаря членству в партии, должны будут пройти проверку и, возможно, будут уволены. Однако Гёрделер не соглашался лишать базовых прав (например, свободы слова) кого бы то ни было, даже нацистов. Что касается внешней политики, то его план весьма походил на программу Хасселя: будет заключен мир, и Германия покинет большинство оккупированных территорий, за исключением Австрии, Судетской области, Данцига и Польского коридора. Она также заключит союз с Великобританией и Соединенными Штатами и благодаря этому вернет себе африканские колонии, утраченные в результате Первой мировой войны. (Она не будет эксплуатировать эти колонии экономически, а займется их развитием для местного населения.) Нацистские преступники понесут наказание по всей строгости закона, а государство выплатит компенсацию всем жертвам Гитлера[282].

С современной точки зрения программы Хасселя и Гёрделера могут показаться авторитарными. Некоторые ученые заявляли даже, что между немецким Сопротивлением и нацистским режимом не было существенной разницы и что «Сопротивление боролось с режимом, с которым, по сути, соглашалось»[283]. Подобный тезис спорен не только потому, что определения демократии и нацизма в данном случае упрощены и неточны, но и потому, что он игнорирует важнейший вопрос взаимодействия между различными группами участников заговора. Предложения Хасселя и Гёрделера – это не «платформы» Сопротивления, а всего лишь два мнения из числа многих. Социал-демократы, разумеется, придерживались других взглядов, как и члены кружка Крейзау (о нем подробнее будет рассказано ниже). Как видно из наброска списка кабинета министров, при новом режиме у власти должна была оказаться коалиция всех этих очень разных групп. Сам факт наличия этих групп – независимо от их взглядов – предполагал определенную степень плюрализма, что, в свою очередь, требовало хоть в какой-то степени демократического устройства. Не говоря уж о том, что западные союзники, скорее всего, оказали бы сопротивление любому авторитарному режиму в постнацистской Германии.

Более того, даже авторитарные предложения вроде программы Хасселя сильно отличались от собственно нацистского режима. Почти все участники заговора, вне зависимости от политической ориентации, соглашались освободить узников концентрационных лагерей, отказаться от необузданной территориальной экспансии на Востоке и на Западе и уйти с большинства оккупированных территорий. Идеи же «жизненного пространства» и воинственного антисемитизма – краеугольные камни нацистской идеологии – в их проектах и вовсе отсутствовали[284].

А что насчет легального, «цивилизованного» антисемитизма, распространенного в широких кругах немецких правых консерваторов и не только? В отношении к пресловутому «еврейскому вопросу» проекты Хасселя и Гёрделера тоже различались. Оба соглашались с тем, что еврейские жертвы Гитлера должны получить компенсацию, но их мнения относительно гражданского статуса евреев весьма разнились.

Как ни удивительно, но более либеральной выглядела программа Хасселя. Согласно его меморандуму, сразу после падения режима отменялись все законы, принятые Национал-социалистической партией и аффилированными с ней организациями, «в первую очередь еврейские законы»[285]. Под это определение подпадают, разумеется, и Нюрнбергские расовые законы. Новый режим должен будет защитить права еврейского меньшинства и обеспечить полное равенство граждан.

Позиция Гёрделера была определенно менее либеральной, но более сложной и в некоторых отношениях более дальновидной. Как мы уже видели в предыдущих главах, он был яростным противником организованного Национал-социалистической партией преследования евреев. Гёрделер осуждал любые проявления расистского насилия, особенно Хрустальную ночь, и даже умолял британцев отказаться от переговоров с Гитлером, пока тот не прекратит терроризировать польско-немецких евреев. Во время войны его привела в ужас перевозка немецких евреев в лагеря смерти на Востоке. Он писал:

19 и 27 января [1942]… снова вывозили евреев из Лейпцига. Стоял мороз от –15 до –20 градусов по Цельсию. Евреям пришлось сдать свою шерстяную одежду… Их грузили в открытые кузова – мужчин, женщин и детей… Там была 64-летняя женщина, брат которой, профессор Лейпцигского университета, был тяжело ранен на прошлой войне и получил медаль за исключительную храбрость… Их отправили на Восток в грузовиках для скота… Ужас охватывает душу, когда представляешь себе сердца отцов и матерей, на глазах у которых замерзают и голодают их дети. Не могу представить себе ни одного немца, имеющего сердце, который бы не понимал, что за такие ужасы нашему народу обязательно придется ответить… Такой целенаправленной бесчеловечности еще не бывало в истории[286].

Реагируя на эти «беспрецедентные ужасы», уже имевшие место во время написания «Цели», Гёрделер отчаянно пытался выкорчевать проблему с корнем и найти решение, которое гарантирует, что подобное никогда не повторится. Он предложил «глобальное изменение статуса евреев во всем мире». Будучи убежденным националистом с симпатиями к сионизму, он полагал, что единственным выходом для еврейского народа является национальная независимость, то есть создание в Палестине, Канаде или Южной Америке еврейского государства, которое автоматически наделит своим гражданством всех евреев мира. Такое государство позволит еврейскому народу вести нормальную самостоятельную жизнь, как у любого другого народа на земле, и защитит мировое еврейство от антисемитских режимов, погромов и беспорядков, предоставив убежище и обеспечив евреев дипломатической властью и местом в Лиге Наций. Это звучало вполне разумно. Как утверждал юрист Фриц Киффер, в предвоенные годы даже Третий рейх не торопился нарушать права евреев с заграничными паспортами, опасаясь реакции со стороны их правительств[287]. Таким образом, именно гражданство антисемитского государства превращало евреев во «внутреннюю проблему» и лишало эффективной защиты. Еврейское государство, полагал Гёрделер, было единственным реальным и долговременным решением.

В имевшей большое влияние статье 1984 г. историк Кристоф Диппер писал, что Гёрделер планировал аннулировать гражданство большинства немецких евреев. Эту работу часто некритично цитируют другие ученые, но в ее основе – ошибочное прочтение текста Гёрделера. На самом деле Гёрделер никогда не призывал ни к изгнанию евреев, ни к поголовному лишению их гражданства. Хотя в принципе предполагалось, что евреи станут гражданами «собственного» государства, на практике около 80% немецких евреев сохранили бы существующее гражданство: все, чьи семьи натурализовались после 1871 г., когда евреи были уравнены в правах с остальными гражданами (а не до этого, как предполагал Диппер), те, кто принял христианство, а также все евреи – ветераны Первой мировой войны и их прямые потомки. Остальные считались бы гражданами иностранного (еврейского) государства и могли бы оставаться и работать в Германии, как любые другие иностранцы[288].

Неудивительно, что Гёрделер относил себя к сторонникам сионизма. Когда он вместе с сыном совершал поездку по Палестине и другим странам Ближнего Востока, он крайне тепло отзывался об ишуве – еврейском населении Палестины. «Огороды и сады евреев, – писал он, – одни из самых плодородных, которые я видел в Леванте и Северной Африке… Особенно интересен город Тель-Авив, который спланирован в соответствии с современными принципами. В нем есть аккуратные торговые улицы, хорошие магазины, прекрасный пляж и красивые виллы… Улицы чистые и асфальтированные». Отдельно он отметил еврейские технологические новшества (например, оросительные каналы) и сочетание передовых научных исследований с физическим трудом. Он также одобрял кибуцы, систему образования на иврите и Еврейский университет в Иерусалиме[289].

Предложения Гёрделера и Хасселя получили определенное распространение в консервативных кругах Сопротивления, но не меньшее значение имела работа группы, появившейся в 1940 г. и названной «кружок Крейзау» – по имени поместья Крейзау в Верхней Силезии, принадлежавшего основателю группы графу Хельмуту Джеймсу фон Мольтке. Это необычный борец Сопротивления – впоследствии будет установлено, что он и был тем таинственным «Гансом», к которому обращалась в своей радиопередаче Дороти Томпсон, – юристом-международником и представителем одного из важнейших прусских дворянских родов. Его двоюродный прадед, генерал Хельмут Карл фон Мольтке, возглавлял немецкий Генеральный штаб во время Франко-прусской войны. Другого его родственника назначили начальником Генерального штаба в начале Первой мировой войны. Хельмут Джеймс родился в 1907 г. и унаследовал поместье в Крейзау, которое его двоюродный прадед получил от кайзера. Еще в юности он взялся управлять замком, начав с разработки плана по погашению его задолженностей. Он оказался успешным юристом, землевладельцем и экономистом.

Будучи либеральным и щедрым человеком (хотя временами холодным и заносчивым), Мольтке вызывал восхищение у многих немецких и зарубежных знакомых – так утверждают два его британских друга, Майкл Бальфур и Лайонел Кёртис. Их рассказ немного агиографичен, что характерно для послевоенных воспоминаний, но тем не менее трогателен и ценен:

Часто казалось, что обычные радости жизни мало значат для него: он не курил, редко пил и в целом выглядел безразличным к тому, что ест… Безжалостный к себе, он критически смотрел на людей, не стремящихся прилагать аналогичные усилия… Но его слегка мрачная сосредоточенность на конкретном предмете умерялась живым чувством юмора, скорее плутовским, нежели циничным: как бы сильно Хельмут ни ненавидел вещи, за которые выступали его противники, он скорее смеялся над ними, нежели выходил из себя… В основе силы его характера и интеллекта лежала глубокая любовь к простым вещам жизни, к цветам и деревне, к своему дому, детям, друзьям[290].

Отличаясь нетипичными для прусского землевладельца левыми либеральными взглядами, Мольтке также являлся сторонником Веймарской республики. В отличие от многих других помещиков, он предпочел раздать бо́льшую часть своих земель крестьянам, поскольку считал, что в нынешние времена земля должна принадлежать тем, кто ее обрабатывает. В 1920-е гг. его в основном беспокоили социальные проблемы, особенно плохие условия жизни в рабочих кварталах Силезии, и он присоединился к инициативе юриста Ойгена Розенштока. Вместе с друзьями, некоторые из которых позже вступили в кружок Крейзау, он помогал создавать летние лагеря для молодых силезцев всех классов, где сочетались физический труд и либеральное образование в области права, истории, экономики и культуры, а также проводились разнообразные музыкальные и развлекательные мероприятия.

Важную роль в кружке Крейзау и германском Сопротивлении в целом предстояло сыграть профессору Адольфу Рейхвейну, одному из преподавателей этого лагеря. Этот высокий огненно-рыжий интеллектуал-христианин, будучи ярым сторонником республики, вступил в Социал-демократическую партию. В конце 1920-х гг. он объехал весь мир и заработал репутацию ученого, исследователя, педагога и искателя приключений. Он пересек Соединенные Штаты и Канаду на старом «форде», побывал в Лапландии и на Северном полюсе, а также добрался до Восточной Азии, где всерьез увлекся китайской философией и мистицизмом. В ходе одной из чисток после прихода Гитлера к власти его уволили из университета как открытого противника нацистского режима, однако он отклонил заманчивое предложение о преподавательской работе в Стамбуле. В отличие от многих других немцев, он не планировал искать убежище за границей, а предпочел бороться с режимом изнутри[291].

В 1933 г. Мольтке, Рейхвейну и другим людям пришлось свернуть свою просветительскую деятельность. Новый режим не собирался мириться с гуманистическими образовательными инициативами, и летние лагеря в Силезии прекратили свое существование. В отличие от значительной части своих соотечественников, Мольтке не питал иллюзий по поводу нового режима. Однажды он пришел в ярость, услышав от одного из друзей: «Хорошо, что нацисты пришли к власти, потому что они быстро устанут от управления, и их заменят». Друзьям, в основном евреям, он советовал как можно скорее покинуть Германию. «Уезжайте! Уезжайте! – настойчиво говорил он. – Этот человек [Гитлер] сделает все так, как описал в своей книге [“Майн кампф”[292]]». Предсказание оказалось пугающе точным, но в то время мало кто воспринял его всерьез[293].

С годами ненависть Мольтке к нацистскому режиму только усиливалась: «ночь длинных ножей», преследование церкви, евреев и левых, Нюрнбергские расовые законы и Хрустальная ночь – все это подкрепляло его изначальное предположение, что Гитлер последовательно реализует план, изложенный в «Майн кампф»*. Мольтке делал что мог. Все больше времени он тратил на помощь евреям, пытавшимся уехать из Германии, и как-то даже обратился в венское гестапо, чтобы помочь двум из них[294]. В конце 1930-х гг. вместе со своей женой Фрейей он собрал плотную партизанскую сеть из дворян, интеллектуалов, высокопоставленных чиновников и профсоюзных лидеров. Группа Мольтке поддерживала контакты не только с Беком, Гёрделером и Остером, но и с западными союзниками и антинацистскими подпольными движениями в Голландии, Дании, Франции и Норвегии. Именно эту группу гестапо позже назвало кружком Крейзау.

C сетью немецкого Сопротивления Мольтке вошел в контакт в 1938 г., установив связь сначала с Хансом фон Донаньи, а через него с Хансом Остером. Последний привлек его в качестве юрисконсульта абвера – обычное прикрытие для подпольной деятельности. В рамках своих новых обязанностей Мольтке мог не только препятствовать исполнению преступных распоряжений, спасать жертв и снижать тяжесть военных преступлений, но и поддерживать связь с ведущими оппозиционерами. Он не участвовал в планировании переворота 1938 г., но знал о нем. Его группа хотя и контактировала с немецким Сопротивлением, все же представляла собой отдельную независимую сеть[295].

На самом деле Мольтке интересовали не столько перевороты, сколько более фундаментальные, как он полагал, задачи антинацистского движения. Как уже упоминалось в главе 5, генерал Гальдер сетовал, что у заговорщиков не было готово никакого плана на «следующий день», они всего лишь просят солдат «убрать в помещении», как «горничных». Мольтке согласился бы с такой претензией. Он считал планирование будущего Германии абсолютно необходимой деятельностью – независимо от того, положит ли конец нацистскому режиму заговор или поражение в войне. В первые годы войны он весьма скептически и неоднозначно относился к самой идее переворота, хотя никогда не отвергал ее полностью и был готов сотрудничать с ее инициаторами.

Прорыв в планах произошел, когда Мольтке повстречался со своим дальним родственником, графом Петером Йорком фон Вартенбургом, которому суждено было стать его ближайшим другом и соратником в кружке Крейзау. Он обнаружил, что Йорк тоже сформировал небольшую группу антинацистских активистов, обеспокоенных будущим Германии. Две небольшие группы объединились[296]. Все участники, естественно, прекрасно осознавали, что им угрожает смертельная опасность. С точки зрения режима их интеллектуальная деятельность представляла собой государственную измену, что каралось смертной казнью.

Мольтке и Йорк разделили двадцать с лишним членов своей сети на маленькие исследовательские группы и распределили между ними темы: отношения церкви и государства, экономика, право и конституция, местное самоуправление, безопасность, внешняя политика и преследование военных преступников. Иногда за консультацией обращались к сторонним экспертам, но им не сообщали о проекте в целом. Группы собирались отдельно, раз в месяц или чаще, в поместье Мольтке в Крейзау или у Йорка в Кляйн-Оэлсе. Кроме того, состоялось три важных пленарных заседания всего кружка – в мае и октябре 1942 г. и в июне 1943 г.

Немногочисленные сохранившиеся свидетельства о встречах в поместье Крейзау указывают на атмосферу скрытности и тайны. Когда участники приезжали на эти собрания, они выходили не на железнодорожной станции Крейзау, а на скромной маленькой станции неподалеку, когда-то давно построенной к визиту императора Вильгельма II. Понятно, что гостям не хотелось пересекать деревушку под любопытными взглядами местных жителей. Мольтке поджидал визитеров на маленькой станции и вел их дорожками, лесами и озерами к «горному дому» – небольшому зданию рядом с замком, в котором он жил с женой и детьми. Даже внутри дома соблюдались строгие меры предосторожности: в столовой обсуждали только общественные вопросы; политике отводился закрытый зал заседаний. Похоже, Мольтке не доверял даже своим слугам. В такой странной атмосфере, окруженные зелеными пейзажами сельской Силезии, участники кружка размышляли о будущем Германии.

В их представлении государство должно представлять собой федерацию разнокалиберных сообществ с развитым самоуправлением, объединенных нежесткой федеральной структурой. Задача центральной власти – поддерживать справедливость, порядок, свободу и верховенство закона. Во многом это походило на план Карла Гёрделера. Как и в его программе, у граждан было больше влияния внутри сообществ, нежели власти над федеральным правительством. Те, кто имеет право голоса, – то есть все граждане с 21 года – выбирают своих представителей в совет округа (Kreis). Эти советы избирают представителей в земский парламент (Landtag), и уже депутаты ландтага избирают рейхстаг, высший законодательный орган рейха. Парламент каждой земли избирает сенаторов (Landesverweser), а члены сената (Reichsrat) выбирают главу государства (Reichsverweser) сроком на 12 лет. Главе государства даны широкие полномочия: он может назначать и снимать с должности премьер-министра и других членов кабинета, а также ратифицировать законы.

В отличие от Гёрделера, кружок Крейзау рассматривал «еврейский вопрос» как проблему немецкого гражданства, с которой нужно разбираться внутри Германии, а не на международном уровне – в соответствии с принципами либерализма и гражданского равенства. В проекте конституции прямо указывалось, что «недействительны все законы и акты, дискриминирующие человека по причине его принадлежности к определенной нации, расе или вероисповеданию. Отменяются также все дискриминационные постановления, вытекающие из этих законов»[297]. Новое правительство должно будет осудить расизм и расовое мышление и, как и в программе Гёрделера, выплатить компенсацию жертвам национал-социализма – евреям и всем прочим. Особое внимание уделялось реформе образования. В кратчайшие сроки необходимо будет написать новые учебники, но еще до их появления изъять из учебных программ все национал-социалистические пособия.

В вопросах внешней политики программа Крейзау радикально отличалась от планов Гёрделера и Хасселя и, безусловно, в меньшей степени следовала постулатам реальной политики. Отказавшись от опоры на национализм, члены кружка предлагали ограничить суверенитет национального государства и интегрировать Германию в новую федеральную структуру – «Соединенные Штаты Европы». Всех нацистских лидеров необходимо будет отстранить от власти, военные преступники предстанут перед международным трибуналом из шести судей: трое от стран-союзников, двое от нейтральных стран и один от Германии. Предполагалось, что подобный состав суда сделает будущие процессы над военными преступниками актом международного правосудия, а не мести немецкому народу[298].

Планирование будущего Германии было регулярной, а местами и основной деятельностью немецкого Сопротивления до 1942 г. и даже позднее, однако Гёрделер, Бек и Хассель также пытались готовиться к государственному перевороту. С кружком Крейзау ситуация менее ясна. Теоретические дискуссии, какими бы интересными и важными они ни были, ретроспективно могут показаться в известной степени оторванными от реальности. До 1942 г. Мольтке и его друзья парили на крыльях мысли, занимаясь умозрительными вопросами и выстраивая воображаемые сети, в то время как перед их глазами бушевала война. Сам Мольтке глубоко ненавидел любое насилие, по крайней мере до 1942 г. В 1940 г. большинство членов его кружка тоже придерживались пацифистских взглядов. Некоторые из них сотрудничали с Гёрделером и соглашались приложить свои умения к созданию постнацистского государства, однако христианский идеализм мешал им до поры до времени присоединиться к планам переворота[299].

За насильственный переворот неизменно выступали Юлиус Лебер и Фриц фон дер Шуленбург; к жестким действиям постепенно склонялся и Петер Йорк. В отличие от Мольтке, он считал себя не гражданином мира, а христианином и немцем. Будучи дворянином, он полагал своим долгом противостоять злу и преступлениям нацистского режима. «Я не нацист и не мог бы им стать», – заявил он несколько лет спустя судье, обвинявшему его в противодействии «национал-социалистическому понятию справедливости, предполагающему истребление евреев». «Жизненно важный вопрос здесь, – говорил он, – это тоталитарное притязание государства на гражданина, исключающее его религиозные и нравственные обязательства перед Богом»[300]. Йорк получил информацию об «окончательном решении» и распространил ее среди членов кружка Крейзау и основной сети немецкого Сопротивления. Именно истребление евреев, вероятно, убедило его в том, что нацистскому режиму необходимо противостоять силой, даже если она окажется смертоносной.

Как мы увидим позже, Мольтке сложным путем придет к этой же точке зрения. А пока он помогал спасать евреев, поддерживал европейские подпольные организации, срывал выполнение преступных приказов и содействовал заговору как дипломат, используя свои связи с американской и британской аристократией. Как и Остер, он даже был готов сотрудничать с союзниками в войне против Германии. «Мы готовы помочь вам выиграть и войну, и мир», – заверил он одного британского собеседника в 1942 г.[301]

В конце 1941 г. некоторые заговорщики снова вернулись к планам убить Гитлера. Фельдмаршал Эрвин фон Вицлебен, главнокомандующий войсками Западного фронта, неохотно разрешил нескольким офицерам своего штаба спланировать очередное покушение. Возможно, на его решение повлияли сведения о зверствах эсэсовцев в Польше, которые Канарис передал ему весной 1940 г.[302] И снова акцию не удалось спланировать, да это было и невозможно: слишком маленькой сети Сопротивления не хватало боевых сил[303].

Оба потенциальных убийцы, капитан Ханс-Александер фон Фосс и капитан граф Ульрих Вильгельм Шверин фон Шваненфельд, были близкими соратниками фельдмаршала Вицлебена. Шверин принадлежал к крошечному числу глубоко религиозных молодых офицеров, которых привели в ужас зверства в Польше[304]. У Фосса путь в ряды Сопротивления оказался сложнее и представлял собой яркий пример революционной мутации. Он был аполитичным прусским консерватором с военным складом ума и националистическим образом мыслей. В его письмах сочетались оптимизм и желание победы для Германии и растущее недовольство разложением национал-социалистической системы, насилием над французами и неспособностью закончить войну справедливым мирным соглашением. Его жена свидетельствовала, что он, как и Шверин, ужаснулся от зверств в Польше. Несмотря на такое критическое отношение, он не имел связей с Сопротивлением, пока в октябре 1940 г. не оказался в штабе Вицлебена. Там, бок о бок с несгибаемыми борцами, он наконец перешел от сомнений и недовольства к активному противодействию. Он писал, что Вицлебен был ему как отец и они вели долгие ежедневные беседы. Фельдмаршал рассказывал ему «то, что никому другому не рассказывает». Эти отцовско-сыновние отношения и превратили Фосса в активиста Сопротивления[305].

Когда в конце 1941 г. Фосс и Шверин узнали, что Гитлер планирует провести военный парад в Париже, они собрали небольшую группу заговорщиков с целью сформировать команду снайперов. Согласно другой версии, планировалось, что граф Шверин бросит в фюрера ручную гранату. Фосс и Шверин, вероятно, понимали, что их тут же застрелят (первый даже написал прощальные письма семье), однако все равно собирались осуществить задуманное. К сожалению, вскоре выяснилось, что слухи о параде беспочвенны. Гитлер вообще не собирался посещать Париж. Он не любил ездить на фронт, а если и появлялся там, то старался часто и без предупреждений менять свое расписание[306].

Бек настроился пессимистичнее обычного – как из-за последней неудачи конспираторов, так и из-за ухудшения военного положения в Северной Африке. «Кто нас спасет?» – в отчаянии спрашивал он своего друга, учителя и капитана запаса Германа Кайзера[307]. Отголоски отчаяния дошли даже до финского посланника в Берлине, который написал в Министерство иностранных дел в Хельсинки, что оппозиция – это просто толпа недовольных граждан, которые не представляют угрозы для режима и которых не следует воспринимать всерьез[308]. Тем не менее Бек и Остер продолжали ждать своего шанса. В январе 1942 г. они, с согласия Вицлебена, решили, что убийство Гитлера станет обязательным условием для любой последующей попытки переворота[309].

Все это время заговорщики, члены кружка Крейзау, социал-демократы и консерваторы, наращивали воображаемые сети, составляя документы, меморандумы, проекты конституций и списки предполагаемых министров. В одном из таких списков Вицлебену была отведена должность президента, Беку – военного министра, а Гёрделеру – министра внутренних дел; впрочем, об этом быстро забыли[310]. Остер продолжал рекрутировать новых членов и отдельно искал харизматичного и знающего свое дело полевого командира, чтобы спланировать покушение. Его подвел Гальдер, его подвел Браухич, его подвели Англия и Франция, а Гитлер был силен как никогда. И все же Остер не сдавался даже в самые мрачные и отчаянные дни.

После вторжения Германии в Советский Союз, в июне 1941 г., Остер наконец решил, что ему нужен Хеннинг фон Тресков, старший офицер штаба группы армий «Центр». Внимание заговорщиков переместилось на Восточный фронт, что повлекло за собой резкое изменение структуры и стратегии сети.