Четыре года[2512] я прожил в пизанском монастыре ордена братьев-миноритов, с тех пор миновало 40 лет, и потому знает Бог, как я печалюсь о пизанцах и сострадаю Пизе! И когда я жил там, господин Бонаккорсо де Палуде три года подряд был по воле императора пизанским подеста[2513], и пизанцы сделали его адмиралом и поставили во главе войска, которое они на кораблях и галерах повели к гавани города Генуи. И кроме имевшихся у них старых галер, пизанцы построили сто новых для этого войска; и император послал на службу к пизанцам и в помощь им пятьдесят галер, оснащенных наилучшим образом, и я, находясь тогда в пизанском порту, видел, как они прибывали из королевства [Сицилии]. И когда пизанцы со своим войском были возле генуэзского порта, они осыпали город множеством стрел, острые наконечники которых были не из железа, а из серебра, в знак суетного искания славы, хвастовства и вечной памяти об этом[2514]. А генуэзцы не выходили для сражения, и пизанцы, видя это, через несколько дней с великим почетом вернулись в свои края, по пути сжигая и уничтожая все, что находилось на генуэзской земле. И заметь, что между пизанцами и генуэзцами, между пизанцами и лукканцами, пизанцами и флорентийцами существует такая же природная ненависть, как между людьми и змеями, собаками и волками, лошадьми и грифами. Между пизанцами и генуэзцами – из-за господства на море, ибо по какому-то тщеславию каждый из них, а именно пизанец и генуэзец, хочет казаться первым. И поэтому они «восходят на горы», но не «нисходят в долины» (Пс. 103, 8). Об этом говорил /f. 432d/ Сенека: «Люди жили бы спокойнейшим образом, если бы были уничтожены эти два местоимения, а именно “мое” и “твое”»[2515].