Этот архиепископ временами бывал то задумчив и печален, то яростен и «сын Велиала», так что было «нельзя говорить с ним» (1 Цар. 25, 17). Но ко мне он всегда был благосклонен и дружелюбен, и учтив, и щедр. И он дал мне мощи блаженного Елисея[1928], о котором читаем в книгах Царств; эти мощи находились некогда в городе Чезареа около Равенны, в монастыре Святого Лаврентия, в каменной нише королевской часовни. И я отнес эти славные мощи и положил в главном алтаре братьев-миноритов Пармы, и они находятся там и по сей день, с такой эпитафией, помимо поставленной мной прежде свинцовой таблички:
Милостью Божией здесь лежат Елисеевы мощи:
В этот святой саркофаг их Салимбене принес.
Головы же Елисея я не смог получить, так как братья-отшельники без позволения забрали ее и унесли.
Сам же архиепископ больше заботился о войнах, нежели о святых мощах. Как-то, когда он был легатом[1929], он прибыл в Фаэнцу, а я жил там. И, так как ему нужно было войти в монастырь ордена святой Клары, потому что аббатиса давно хотела поговорить с ним, он послал за братьями, чтобы они сопровождали его и ради уважения к нему, и ради почета. Больше всех людей в мире он любил почести, насколько я мог судить о нем, и лучше всех людей в мире он умел повелевать и вести себя, как барон, – это я слышал от других, и мне самому тоже так показалось. Итак, нас было десять братьев, сопровождавших его. И после того, как мы /f. 377c/ отогрелись (был субботний день месяца января, утро Дня святого Тимофея[1930]), он облачился в священнические одежды, чтобы вступить в монастырь достойно и почетно. И, когда он надевал рясу и она оказалась чересчур узкой в рукавах, он рассердился. Епископ Фаэнцы[1931] сказал ему: «Мне она не узка, я ее свободно надеваю». Архиепископ сказал: «Как? Это твоя ряса?» «Моя», – ответил епископ. «А моя где?» – спросил архиепископ. И обнаружилось, что один из слуг отвез ее в Равенну. И архиепископ сказал: «Поистине я весьма удивляюсь своему терпению; однако я накажу его, хотя сейчас и не могу этого сделать, поскольку он отсутствует. Что откладывается, то не устраняется». И я сказал архиепископу: «Имейте терпение, отче, “терпение же должно иметь совершенное действие” (Иак. 1, 4), и мудрец говорит в Притчах 25, 15: “Кротостью склоняется к милости вельможа, и мягкий язык переламывает кость”. “Ибо гнев человека не творит правды Божией”, – говорит блаженный Иаков (1, 20). Потому говорит сын Сирахов, 3, 17: “Сын мой! веди дела твои с кротостью, и будешь любим богоугодным человеком”». Тогда архиепископ сказал: «А мудрец в Притчах говорит, 13, 25: “Кто жалеет розги своей, тот ненавидит сына; а кто любит, тот с детства наказывает его”. Поэтому, как говорит Господь, Иов. 41, 3: “Не пожалею Я для него слов сильных и сложенных для молений”[1932]. Также сын Сирахов, 30, 1: “Кто любит своего сына, тот пусть чаще наказывает его, чтобы впоследствии утешаться им, и не задабривать, жертвуя насущным”[1933]». Я, видя, что архиепископ вполне готов был наказать согрешившего, сказал: «Давайте оставим, отче, эту тему и поговорим о другом. Вы будете служить?» А он: «Нет. Я хочу, чтобы мессу служил ты». И я ответил ему: «Я повинуюсь вам и отслужу мессу». Тогда архиепископ сказал: /f. 377d/ «Хотите, чтобы я предсказал вам будущего папу?» (папский престол пустовал после смерти папы Урбана IV[1934], который был из Труа). И мы ответили: «Да, отче. Скажите нам, кто будет папой». И он сказал: «Папа Григорий IX очень любил орден блаженного Франциска. Скоро придет Григорий X, который будет всем сердцем любить братьев-миноритов». Он думал, что говорит о себе самом, так как очень стремился обрести папский престол и надеялся на это, потому что любил братьев-миноритов и потому что тот толедский магистр некромантии предсказал, что он будет великим в Церкви Божией, и так как он видел, что он велик и что среди кардиналов были разногласия при выборе папы и иногда говорили кое-что о нем, связанное с этой темой. Тогда я сказал ему в ответ: «Отче, с Божия соизволения вы будете этим Григорием X. И вы любили нас и еще более будете любить». Однако этого не случилось, ибо тогда папой стал не Григорий X, но Климент IV, и этот самый архиепископ Равеннский не получил папского престола, в чем проявилось, что это «зависит не от желающего и не от подвизающегося, но от Бога милующего», Рим. 9, 16. Также Ин. 3, 27: «Не может человек ничего принимать на себя, если не будет дано ему с неба».
Итак, после того как архиепископ, который был и легатом, произнес вышеизложенные слова, он добавил: «Вот те, кто должен войти в монастырь: все братья, которые находятся здесь. Из моих же пусть никто не входит, кроме епископа Фаэнцы и архидиакона Равенны, и подеста этой земли». Подеста Фаэнцы в это время был господин Ламбертино де Самаритани из Болоньи, и был он сыном сестры аббатисы из Фаэнцы. Аббатиса же была родом из Фаэнцы и, если хотела, привлекала к себе словами и дарами сердца всех людей. Ведь господин Октавиан, /f. 378a/ кардинал, был ей столь близким другом, что охотно выслушивал ее просьбы. И вот, когда мы пришли к порогу церкви, мы встретили там брата из мирян с дымящимся кадилом. И, когда он совершил каждение перед легатом, тот взял из его рук кадило и стал кадить перед каждым братом, входившим в церковь, приговаривая на местном наречии: «De l’incenco a li frati me’. De l’incenco a li frati me’. De l’incenco a li frati me’», – что означает: «Каждение братьям моим!» После этого мы подошли к лестнице, и во время восхождения, а потом спуска, и когда мы выходили, он опирался на меня ради почести и пользы, и я поддерживал его под правую руку, а архидиакон Равенны – под левую. И церковь находилась на верхнем этаже; и весь монастырь, все монахини, числом семьдесят две, собрались там. И была торжественно отслужена месса, и, когда, исполнив все намеченные дела, мы вышли из монастыря, мы обнаружили уже разожженный очаг. И тотчас пробил девятый час. И, разоблачаясь, легат сказал: «Я вас всех приглашаю отобедать вместе со мной». Я думаю, он произнес, по крайней мере, раз десять на тосканском наречии: «Mo’ ve c’envito e sí ve re<n>vito». Что означало: «Я вас приглашаю и еще раз приглашаю на обед». Однако братья были столь робки и боязливы, что я смог привести с собой только двух. Остальные пошли обедать в обитель братьев. Когда же я пришел во дворец епископа, легат мне сказал: «Сегодня день субботний[1935], и епископ и подеста хотят есть мясо. Отпустим их и пойдем во дворцовый зал, где у нас будет обильный обед» /f. 378b/. И он удержал меня и усадил возле себя за столом, и многократно повторял мне, что он очень огорчен, ибо я не оказал ему чести и не привел с собой других братьев, которых он всех пригласил. И я не осмелился ему сказать, что они не захотели прийти, так как он очень огорчился бы, но я сказал ему, что в другой раз у него будет весь монастырь. Он очень радовался оказанным ему почестям. Позже к нам присоединился архидиакон и устроился в стороне, за столом, находящимся ниже. Он был моим другом, и я его хорошо знал, и он послал мне подарок.