На следующую ночь после утрени[1577] брат Стефан Англичанин проповедовал братьям в присутствии епископа и посреди своей медоточивой речи, какие он имеет обыкновение произносить, к смущению епископа, привел один короткий пример, сказав: «Как-то раз в Англии некий брат-минорит из мирян, святой человек, хорошо сказал о пасхальной /f. 344d/ свече, что, когда ее возжигают в церкви, она горит ярким пламенем и освещает все вокруг; когда же ее накрывают гасильником, она гаснет и чадит. Так и с любым братом-миноритом. Когда в ордене блаженного Франциска он возжигается и пылает божественной любовью, тогда он хорошо разгорается и всем светит добрым примером. Я подумал вчера за обедом, сколько претерпел наш епископ, когда его братья преклоняли перед ним колени, поднося ему во время обеда кушанья. И потому к нему очень хорошо подходит то, что тот брат сказал о пасхальной свече». Выслушав это, епископ застонал и по окончании проповеди, преклонив колени, попросил кустода, брата Бертолина, человека кроткого, ставшего впоследствии министром, чтобы тот удостоил его позволения говорить; провинциального министра[1578] при этом не было. Получив такое разрешение, он оправдался весьма достойно, сказав, что действительно свеча уже была зажжена, пылающая, сверкающая и светящая в ордене блаженного Франциска, давая смотрящим хороший пример, «как знает брат Салимбене, который в течение двух лет жил вместе со мной в монастыре Сиены[1579] и хорошо знает, какого мнения братья из Тосканы о моей предыдущей жизни. Да и братьям этого монастыря, которые здесь уже давно, известен мой образ жизни, так как из этого монастыря я был послан в Париж в учение. Если братья оказали мне честь за обедом, преклонив колени, то это случилось не из-за моего тщеславия, ибо я неоднократно просил их не делать этого; не мог же я бить их посохом, а также не мог и не осмеливался им приказывать. Поэтому прошу вас простить меня ради любви к Господу, зная, что мне совсем не свойственно тщеславие или пустое хвастовство. Ибо я знаю, что говорит Священное Писание, Сир. 11, 4: “Не превозносись в день славы”. И еще в другом месте сказано: “Будешь подавать пищу и питье без благодарности /f. 345a/, да и сверх того еще услышишь горькое”, Сир. 29, 28». И, сказав это, он, стоя на коленях, признал – я это видел и слышал, – что если он дал кому-нибудь дурной пример, то это его вина, и пообещал как можно быстрее снять с себя рога[1580], возложенные на него насильно. После этого он вверил себя братьям, и мы проводили его с почестями и сопровождали вплоть до монастыря «белых» монахов[1581] возле города Генуи[1582], где жил некий старец, который добровольно отказался от епископства Туринского[1583], чтобы в этом монастыре более свободно располагать временем для себя и для Бога.