Но и среди христианского народа было весьма много славных мужей, которые просияли как /f. 263d/ жизнью своею, так и знаниями, честностью и строгостью нравов и которые «во дни свои были славою» (Сир. 44, 7). Из них ради краткости достаточно остановиться на трех, а именно: на святом Сильвестре, святом Николае и архиепископе святом Фоме Кентерберийском.

Сильвестр, рожденный матерью, за дела свои названной Юстой (Праведницей. – Прим. пер.), и воспитанный пресвитером Кирином, постоянно занимался делами покровительства. Был у него список всех сирот, вдов и бедняков, и для всех он предусматривал необходимое. Наконец, при приближении смерти он увещевал клир соблюдать три обязанности: любить друг друга, тщательнее управлять своими церквами и оберегать стадо свое от волков. После этого он с миром почил в Бозе[747]. А о прелатах нашего времени говорится, Ис. 1, 23: «Не защищают сироты, и дело вдовы не доходит до них». Следовательно, лучше поступал Иов, который говорит о себе, 29, 11–13: «Ухо, слышавшее меня, ублажало меня; око видевшее восхваляло меня, потому что я спасал страдальца вопиющего и сироту беспомощного. Благословение погибавшего приходило на меня, и сердцу вдовы доставлял я радость».

В этой главе показано, что надо избегать женщин. Подобное смотри ниже, лист 323

О святом Николае знай, что он, став епископом, соблюдал такую же строгость нравов, что и ранее, когда был частным лицом. Ведь в его житии говорится[748]: «Сам же он неотступно следовал такому же смирению и нравственной строгости во всем, как и прежде. Он проводил ночи в молитве, изнурял тело, избегал общения с женщинами. Был он смиренным в поддержке всех, действенным в речах, /f. 264a / скорым в ободрении, суровым в порицании». Заметь, что сказано: «неотступно следовал такому же смирению и нравственной строгости во всем», и в этом было его величие, ибо почести меняют нравы[749]. Об этом сказал Патеккьо в «Книге досад»:

Еще заметь, что сказано: «избегал общения с женщинами». И поступал мудро, ибо женщины были теми, «кто обманул сынов Израилевых»[750], Чис. 31, 16. То же говорит сын Сирахов, Сир. 42, 12–13: «Не сиди среди женщин: ибо как из одежд выходит моль, так от женщины – лукавство женское». Еще, Еккл. 7, 26–27: «И нашел я, что горче смерти женщина, потому что она – сеть, и сердце ее – силки, руки ее – оковы; добрый пред Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею». То же, Притч. 5, 20: «И для чего тебе, сын мой, увлекаться постороннею и обнимать груди чужой?» Еще, Притч. 23, 27–28: «Потому что блудница – глубокая пропасть, и чужая жена – тесный колодезь; она, как разбойник, сидит в засаде и умножает между людьми законопреступников». Также Иероним[751]: «Грозит тебе опасностью та, на лицо которой ты часто засматриваешься». Еще Иероним[752]: «Верь мне, что не может быть всем сердцем с Богом тот, кто имеет близкую связь с женщинами». Еще Иероним: «Палящим огнем поражает женщина совесть живущего с ней». Еще Иероним: «Где женщина будет с мужчинами, там не будет недостатка в западнях диавола». То же[753]:

И еще:

Августин[754]: «Масло питает пламя светильника, и беседа с женщинами разжигает огонь сладострастия». Исидор: «Как зеленая трава растет возле воды, так и вожделение – при созерцании женщин». Иоанн Хрисостом[755]: «Что иное есть женщина, как не враг дружбы, неизбежное наказание, необходимое зло, природное искушение, желанное бедствие, опасность дому, услаждающий убыток, природа зла, расписанная яркими красками? И отпустить ее – грех, и держать ее – истинное мучение». Августин: «Женщина была изначально зло, врата смерти, ученица змея, советница диавола, источник обмана, самое неудачное среди Божиих творений, ржа, разъедающая святых. Опасное лицо ее низвергло людей, почти уже ставших ангелами». Ориген: «И вот, женщина – источник греха, орудие диавола, изгнание из рая, мать преступления, порча древнего закона».

О святом Фоме Кентерберийском[756] надо знать, что когда он вопреки собственному желанию стал архиепископом, то сразу превратился в другого человека; и плоть его была терзаема власяницей и постами. Ибо он не только вместо рубашки носил власяницу, но и брюки до колен из грубой шерсти. Святость же свою он скрывал так умело, что, храня постоянно нравственную строгость под одеяниями, приличествующими сану, и пышностью обихода, он жил в согласии с /f. 264c/ обычаями других людей. Каждодневно, преклонив колени, он совершал омовение ног тринадцати нищим и отсылал их, отдохнувших, дав каждому по четыре серебряные монеты. И посему подходят ему слова Иова, 29, 16–17: «Отцом был я для нищих и тяжбу, которой я не знал, разбирал внимательно. Сокрушал я беззаконному челюсти и из зубов его исторгал похищенное». Это можно отнести к королю Артальду[757], который замыслил ограничить свободу Церкви, как сказано в житии[758]: «А король, желая, чтобы права, ограничивающие свободу Церкви, которые были у его предшественников, закрепились также и за ним, пытался склонить его (Фому. – Прим. пер.) к этому своему желанию причинить ущерб Церкви». С этим блаженный Фома никоим образом не мог смириться, за что и претерпел мученичество; и этому соответствуют слова в Книге Иова, 29, 18: «И говорил я: в гнезде моем скончаюсь (ведь Фома скончался в своей церкви. – Прим. Салимбене), и умножу дни мои, как пальма»[759]. Отсюда следующее: «Праведник цветет, как пальма, возвышается подобно кедру на Ливане» (Пс. 91, 13). Также Сир. 37, 28: «Жизнь человека определяется числом дней (согласно Иову, 14, 5: “Ты положил ему предел, которого он не перейдет”), а дни Израиля (то есть того, кто видел Бога. – Прим. Салимбене) бесчисленны». Пальма – знак победы, согласно Апок. 7, 9: «С пальмовыми ветвями в руках своих». Блаженный Фома исполнил также и то, что предписывает сын Сирахов, 4, 32: «Подвизайся за истину до смерти, и Господь Бог поборет за тебя».

Не следует обходить молчанием и блаженного Григория Двоеслова[760], воплотившего в себе все хорошие нравственные качества. О некоторых из них мы кратко расскажем для пользы и для примера слушающим. Григорий был столь смиренным /f. 264d/, что никоим образом не позволял хвалить его. Ибо он так пишет епископу Стефану[761], который в своем письме его похвалил: «В Ваших письмах Вы выказываете мне великое расположение, большее, чем я, недостойный, должен был слышать, а ведь написано об этом: “Не хвали человека при жизни его”[762]. Однако если я не был достоин слышать такое, то Вашими молитвами стремлюсь стать достойным, а если Вы сказали о хорошем во мне потому, что его нет, я стремлюсь, чтобы оно было, потому что Вы об этом сказали». О том же в письме к патрицию Нарсу[763]: «Поскольку Вы свои заключения и торжественные речи создаете только на основании [моих] сочинений, уподобляя творение творцу, то, конечно, дражайший брат, так и обезьяну назовешь львом, а мы видим, что Вы делаете это таким образом, каким мы нередко шелудивых щенков называем леопардами или тиграми». То же в письме к Анастасию, патриарху Антиохийскому[764]: «Тем, что Вы называете меня устами Господними, светочем, Вы утверждаете, что я словами моими помогаю многим и могу многим нести свет, Вы, сознаюсь, весьма поколебали мое мнение о самом себе. Ибо я, размышляя о себе, не обнаруживаю в себе никаких признаков такого блага. Но, размышляя о Вас, я полагаю, что Вы не можете говорить неправду. Поэтому моему желанию верить в то, о чем Вы говорите, возражает немощь моя. А моему желанию оспорить то, что говорится в похвалу мне, возражает святость Ваша. Но, пожалуйста, святой муж, пусть что-нибудь из этого нашего спора согласит нас, чтобы, если нет того, о чем Вы говорите, стало так, потому что Вы это говорите».

Он также совершенно не принимал слов выспренних и суетных. Посему Евлогию[765], патриарху Александрийскому, назвавшему его «вселенским папой», он пишет так: «В начале письма, которое Вы отправили мне, Вы изволили начертать слова высокого обращения, называя меня /f. 265a/ “вселенским папой”; этого, прошу, пусть Ваша любезнейшая святость впредь не делает, ибо от Вас отнимется то, что дается другому сверх разумных требований. Я ищу преуспеяния не словесного, а нравственного, и не считаю за честь то, чем братья, по моему разумению, губят честь свою. Итак, прочь слова, возбуждающие тщеславие, наносящие раны любви». По этой причине когда Иоанн, епископ Константинопольский, обманом добился от синода, чтобы ему присвоили это тешащее тщеславие звание и называли его «вселенским папой», Григорий, среди прочего, так пишет о нем[766]: «Кто тот, кто вопреки евангельским заветам и церковным установлениям самонадеянно присвоил себе новое звание? О если бы хоть один из тех, кто стремится быть вселенским, был без ущерба». Кроме того, Григорий не желал, чтобы епископы употребляли по отношению к нему слово «приказание». Посему в письме к Евлогию, епископу Александрийскому[767], он пишет: «Ваша милость мне говорит: “Как вы приказали”. Прошу, чтобы слово “приказание” не доходило до моего слуха, потому что я знаю, кто – я, и кто – вы; ибо по положению вы для меня – братья, а по обычаям церковным – отцы». Более того, из-за чрезмерного смирения, которому он был предан, Григорий не желал, чтобы матроны называли себя его рабами. Посему в письме к патрицианке Рустикане[768] он говорит: «Одно в твоих письмах я с трудом принял, ибо то, что могло быть сказано один раз, говорилось слишком часто: “раба Ваша” да “раба Ваша”. Это я, взвалив на себя бремя епископства, стал рабом всех – на каком же основании ты называешь себя моей рабой, ты, с которой я был знаком до принятия епископского сана? И потому умоляю Всемогущим Богом, чтобы в твоих письмах я никогда не находил этого слова». Он первым назвал себя в своих письмах рабом рабов Божиих и установил, чтобы и другие называли себя так. Из-за чрезвычайного смирения Григорий /f. 265b/ не желал обнародовать свои сочинения при жизни и считал, что его книги в сравнении с другими ничего не стоят. Вот почему он пишет Иннокентию[769], префекту Африки: «Что касается Вашего желания получить от нас толкование на книгу святого Иова, мы рады Вашему рвению; но если Вы хотите питаться изысканной пищей, то читайте сочинения Вашего соотечественника блаженного Августина и не стремитесь сравнивать наши отруби с тончайшей мукой Августина. Ибо я не хочу, пока моя плоть носит меня, чтобы сказанное мною легко стало достоянием людей»[770]. Читаем также в какой-то книге, переведенной с греческого языка на латинский, что некий святой отец по имени Иоанн, придя в Рим, чтобы посетить гробницы апостолов, и увидев папу, блаженного Григория, проходившего по городу, хотел подбежать к нему и, как подобает, оказать ему почтение. Но блаженный Григорий, заметив, что тот хочет пасть ниц на землю, опередил его и первым распростерся пред ним на земле и не вставал до тех пор, пока не поднялся аббат. В этом проявилось величайшее его смирение.

Григорий был столь щедрым на милостыню, что снабжал необходимым не только здешних монахов, но и находившихся далеко и даже живущих на горе Синай. Ведь у него были записаны имена всех нуждающихся, и он щедро оказывал им помощь. Он также ежедневно приглашал к своему столу любых странников; однажды среди них появился один, и Григорий, по своему смирению желая полить воды на его руки, повернувшись, взял кувшин. Но внезапно он не обнаружил того, на руки которого он хотел полить воды. И когда он дивился про себя этому происшествию, той же ночью в сновидении Господь сказал ему: «В другие дни ты принимал Меня в членах Моих, вчера же ты принял Меня во Мне самом».

Когда Григория ложно обвинили перед императором Маврикием[771] и его сыновьями в убийстве некого епископа, он так написал в письме[772], посланном им /f. 265c/ апокрисарию: «В одном только убеди правителей наших, что если бы я, их раб, пожелал вмешаться в погибель и поражение лангобардов, то сегодня народ лангобардов не имел бы ни короля, ни герцога, ни графов и пребывал бы в полном беспорядке. Но поскольку я страшусь Бога, я ужасаюсь при мысли о смерти даже одного человека». Вот каково было смирение Григория, ибо, хотя он и был верховным понтификом, он называл себя рабом императора и величал его своим правителем! Вот какова была его безупречность, ибо он не захотел дать согласия на смерть недругов своих! Когда же император Маврикий преследовал Григория и Церковь Божию, Григорий среди прочего так написал ему[773]: «Поскольку я грешен, то полагаю, что Вы тем более будете угодны Всемогущему Богу, чем более будете притеснять меня, Его скверного раба». Итак, из вышесказанного ясно, как превосходно смирял свой нрав блаженный Григорий. Ведь он говорит: «Я ищу преуспеяния не словесного, а нравственного». В самом деле:

А кто хочет иметь достойные нравы, пусть читает, и запечетлевает в сердце своем, и исполняет на деле Книгу сына Сирахова, которую греки не без основания называют Панарет, от слова «pan», что означает «всё», и слова «arethos», что означает «добродетельный», так сказать, «вседобродетельная книга»[775]. Об этом сказал сын Сирахов, 50, 29–31: «Учение мудрости и благоразумия начертал в книге сей я, Иисус, сын Сирахов, Иерусалимлянин, который излил мудрость от сердца своего. Блажен, кто будет упражняться в сих наставлениях, – и кто положит их на сердце, тот сделается мудрым; а если будет исполнять, то все возможет; ибо свет Господень – путь его». И еще, 51 /f. 265d/, 31: «Приблизьтесь ко мне, ненаученные, и водворитесь в доме учения» и так далее, до конца книги. О том же говорит сын Сирахов в другом месте, 24, 37: «Видите, что я трудился не для себя одного, но для всех, ищущих премудрости».

Но нравы достойны тогда, когда имеющий богатство ради любви к Всевышнему Богу творит добро нищим Христовым. Этому учит сын Сирахов, 29, 12: «Ради заповеди помоги бедному и в нужде его не отпускай его ни с чем». И много наставлений на эту тему там же дает сын Сирахов. А где Бог дает эту заповедь, слушай, Лев. 25, 36–37: «Бойся Бога твоего: [Я Господь,] чтобы жил брат твой с тобою; серебра твоего не отдавай ему в рост и хлеба твоего не отдавай ему для получения прибыли». То же, Втор. 15, 4: «Разве только не будет у тебя нищего: ибо благословит тебя Господь на той земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе в удел». И ниже, 15, 11: «Ибо нищие всегда будут среди земли [твоей]; потому я и повелеваю тебе: отверзай руку твою брату твоему, бедному твоему и нищему твоему на земле твоей». За это восхваляется добродетельная жена, Притч., последняя глава (31, 20): «Длань свою она открывает бедному, и руку свою подает нуждающемуся». И заслуженно, ибо, как говорит мудрец, Притч. 19, 17: «Благотворящий бедному дает взаймы Господу, и Он воздаст ему за благодеяние его». Это было явлено в Григории[776], коему ангел сказал, что в тот час, когда он велел дать серебряные денарии потерпевшему кораблекрушение, Бог предназначил ему стать верховным понтификом. Ведь блаженный Григорий охотно подавал нищим. Посему к нему подходит то, что читаем об Иове, 31, 16–20: «Отказывал ли я нуждающимся в их просьбе и томил ли глаза вдовы? Один ли я съедал кусок мой, и не ел ли от него и сирота? Ибо с детства моего росло со мною сострадание и от чрева матери моей изошло оно[777] (это во многом подходит блаженному /f. 266a/ Николаю[778]. – Прим. Салимбене). Если я видел кого погибавшим без одежды и бедного без покрова, – не благословляли ли меня чресла его, и не был ли он согрет шерстью овец моих?» (Сие во многом подходит блаженному Мартину[779], который разделил с нищим хламиду.)

Не так поступает тот, о котором говорится, Притч. 17, 5: «Кто ругается над нищим, тот хулит Творца его». Вот на таких сетует Господь, Ис. 28, 12: «“Вот – покой, дайте покой утружденному, и вот – успокоение”. Но они не хотели слушать». Посему говорится, Притч. 21, 13: «Кто затыкает ухо свое от вопля бедного, тот и сам будет вопить, – и не будет услышан». Пример – тот богатый, который ничего не давал нуждающимся и полностью был предан чревоугодию и роскоши, и не хотел слушать ни мессу, ни Евангелие. И когда священники и клирики пели по нему усопшему «Вечный покой», Распятый заткнул пальцами уши Свои, говоря, что Он никоим образом не хочет слушать того, кто отказывался слушать слово Его. Посему Товит наставлял сына своего, говоря, 4, 7–8: «Из имения твоего подавай милостыню… Ни от какого нищего не отвращай лица твоего», – и многое другое говорится там о милостыни. «Тогда и от тебя не отвратится лице Божие. Когда у тебя будет много, твори из того милостыню, и когда у тебя будет мало, не бойся творить милостыню и понемногу». Сии наставления Григорий подкрепляет такими словами[780]: «Когда мы даем нуждающимся что-либо необходимое, мы раздаем не наше, а отдаем принадлежащее им». И еще[781]: «Творящий милостыню дает не тому, кто принимает, а Тому, из любви к Которому он издерживается». А то, что говорится у Иова, 31, 32: «Странник не ночевал на улице; двери мои я отворял прохожему» /f. 266b/, – все это исполнил Григорий и многие другие; о них мы читаем в Послании к Евреям, 13, 1–2: «Братолюбие между вами да пребывает. Страннолюбия не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство Ангелам». Поэтому говорит блаженный Петр, 1 Пет. 4, 9: «Будьте страннолюбивы друг ко другу без ропота». Ибо за это Господь одобрит избранных, Мф. 25, 35: «Был странником, и вы приняли Меня».

Что же касается слов сына Сирахова, 19, 26: «По виду узнается человек, и по выражению лица при встрече познается разумный», – с этим согласуются слова другого мудреца, Еккл. 8, 1: «Мудрость человека просветляет лице его, и суровость лица его изменяется». Был у нас в ордене братьев-миноритов некий министр по имени брат Альдевранд, и был он из города Фьеньяно, что в Имольском епископстве. О нем брат Альбертин из Вероны, чьи проповеди памятны всем, в шутку говорил, что он получил безобразный облик от Бога. В самом деле, у Альдевранда была уродливая голова, напоминавшая по форме шлем древних, и на лбу – множество волос. А когда ему приходилось петь в восьмидневие Эпифании начало известного антифона «Голова дракона», братья смеялись, и сам он смущался и краснел. Я же вспоминал известное изречение Сенеки[782]: «Какова, по твоему мнению, душа того, чей внешний облик так безобразен?»

А слова сына Сирахова, 11, 2: «Не имей отвращения к человеку за наружность его», – превосходно поучают, поскольку, как говорит блаженный Августин[783]: «Многие презрели смиренного Христа, но они не достигли высоты Его». Почему так? Исаия подтверждает это мнение, говоря, 53, 3: «И мы отвращали от Него лице свое; Он был презираем, и мы ни во что ставили Его». И чтобы этого не случилось, сын Сирахов приводит пример, говоря, 11, 3: «Мала пчела между летающими, но плод ее /f. 266c/ – лучший из сластей». К этому же относится и пример, приводимый современным поэтом[784]:

Поэтому обрати внимание, что вышеприведенное предостережение сына Сирахова, в котором он говорит: «Не имей отвращения к человеку за наружность его», – было забыто теми, кто презрел Александра[785] и Закхея, и блаженного Мартина, и Констанция, хранителя церкви Святого Стефана возле города Анконы, о котором блаженный Григорий в первой книге Диалогов, гл. 5 говорит, что «был он весьма небольшого роста и с виду худой и неприметный» и однако обладал глубочайшим смирением; а это противоречит тому, что обычно говорят:

Некий деревенский житель испытал смирение этого Констанция, сказав о нем: «Я думал, что он человек видный, а он даже не похож на человека». И Констанция это не смутило, и он крепко обнял и облобызал селянина. Посему следует поразмыслить, каково же было смирение у того, кто так сильно возлюбил селянина, презревшего его. «Ибо то, что скрыто в каждом, испытывается нанесенной обидой. Ведь как высокомерные возносят хвалы за почести, так смиренные в большинстве своем – за презрение к себе. И когда они видят себя ничтожными в глазах других, они радуются, потому что понимают, что это укрепляет мнение, которое и они сами имели о себе самих»[786]. Сей Констанций, как там же рассказывает блаженный Григорий, был человеком такой святости, что вместо масла заставлял гореть в лампадах воду.

Выше мы сказали[787], что прелат, чтобы быть подходящим и достойным, должен иметь для этого три положительные качества: мудрость, святость жизни и добрые нравы. Мудрость он должен иметь потому, что сын Сирахов говорит, 21, 20: «Речей разумного будут искать /f. 266d/ в собрании, и о словах его будут размышлять в сердце». То же, Сир. 37, 26–27, 29: «Мудрый муж поучает народ свой, и плоды знания его верны. Мудрый муж будет изобиловать благословением, и все видящие его будут называть его блаженным… Мудрый приобретет доверие у своего народа, и имя его будет жить вовек». То же, Сир. 39, 11: «Многие будут прославлять знание его, и он не будет забыт вовек». Посему, «отвечал Хирам, царь Тирский, письмом, которое прислал к Соломону: по любви к народу Своему, Господь поставил тебя царем над ним. И еще сказал Хирам: благословен Господь Бог Израилев, создавший небо и землю, давший царю Давиду сына мудрого, имеющего смысл и разум, который намерен строить дом Господу и дом царский для себя», 2 Пар. 2, 11–12.

Святую жизнь он должен иметь, потому что, как говорит блаженный Августин[788]: «Если стоящий выше по положению человек не отличается знанием и добропорядочностью, его должно считать ничтожнейшим и отделить его от всего сонма верующих». О том же говорит Беда[789]: «Священнику недостаточно одного колеса без второго и недостаточно для ходьбы одной ноги без другой. Чистота священника без мудрости подобна огню, гаснущему в дыму, и винограду, превратившемуся в уксус. Ибо мудрость священника без чистоты подобна пище без соли и светильнику без огня». Еще, Беда: «Как может нечистый священник проповедовать чистоту, или невежественный священник – мудрость? Как может побуждать оставаться вдовым и непорочным тот, кто не боится прелюбодеяния и многочисленных связей?» О том же говорит Иларий: «Священники должны служить примером чистоты и мудрости». О чистоте сказано: «Блаженны чистые сердцем» и т. д. (Мф. 5, 8). О мудрости сказано: «Ибо уста священника должны хранить ведение, и закона ищут от уст его, потому что он /f. 267a/ вестник Господа Саваофа» (Мал. 2, 7). То же говорит Григорий[790]: «Как может хранитель церкви вырвать зло из ее среды, когда он молча ответствует себе, что содеял то, что осуждает; и о какой распущенности он берется проповедовать народу, когда сам впал в подобное?» И еще, Григорий[791]: «Если пастух тяжело болен, кто даст лекарство пасомым овцам?» И еще, Григорий[792]: «Как охранит народ щитом молитвы тот, кто подставил себя, беззащитного, под удары врагов? И какой же плод произрастет из того, чей корень сильно поражен заразой?» То же, Амвросий[793]: «Прелаты должны знать, что они заслуживают стольких смертей, сколько дурных примеров они передали потомству». То же говорит Августин[794]: «От заслуг прелатов зависит Суд над жизнью их паствы, так что, когда они пренебрегают исправлением ошибок, сами себя являют достойными осуждения». Еще, Августин[795]: «Кто согласен с заблуждением подчиненного и пренебрегает исправлением, того следует считать не епископом, но бесстыдной собакой». И снова Григорий[796]: «Ибо вменяется в обязанность сострадание к человеку и исправление его от пороков, дабы в одном и том же человеке мы любили и добро, совершенное им, и осуждали зло, содеянное им, чтобы, когда мы ненароком отпускаем вину, не казалось, что мы сострадаем ему уже не по любви, но снизошли к нему по нерадению». Заметь, что Илий был отрешен от священства за то, что, зная о недостойных поступках своих сыновей, не удерживал их, 1 Цар. 2, 3–4. То же: «Пусть наказывает меня праведник: это милость; пусть обличает меня» (Пс. 140, 5). Сие исполнилось в Моисее и Иисусе Навине, коему Моисей сказал, Чис. 11, 29: «Не ревнуешь ли ты за меня? о, если бы все в народе Господнем были пророками, когда бы Господь послал Духа Своего на них!» То же сказано в Притчах, 28, 23: «Обличающий человека /f. 267b/ найдет после большую приязнь, нежели тот, кто льстит языком». Это было явлено в Петре и Марке. Никто так выразительно не рассказал о грехе отречения Петра, как Марк[797]. А блаженный Петр после этого называет его своим сыном, сказав в конце Первого послания: «Приветствует вас избранная, подобно вам, церковь в Вавилоне и Марк, сын мой». Посему говорит мудрец, Притч. 17, 10: «На разумного сильнее действует выговор, нежели на глупого сто ударов». А о глупце и грешнике говорит сын Сирахов, 32, 19: «Человек грешный уклоняется от обличения и находит извинение, согласно желанию своему». То же говорит Исидор[798]: «Если стоящий во главе человек говорит что-либо или приказывает вопреки воле Божией и вопреки тому, что явно и очевидно содержится в Священном Писании, он считается лжесвидетелем перед Богом или святотатцем». Еще Исидор[799]: «Любой учитель, который вводит в соблазн учеников своих дурными делами или примерами, закрывает перед ними Царство Небесное, и сам не входит туда и не позволяет войти тем, кто желает». То же говорит Бернард[800]: «Кого ты представишь мне из числа прелатов, кто неусыпно заботился бы не об опустошении кошельков у подопечных, а об искоренении их пороков? О, если бы они так неустанно заботились о душах, как они бодро спешат к кафедре». И еще[801]: «Удивительно, к какому сословию принадлежат клирики! Ведь они желают быть одним, а казаться другим. С виду они – рыцари, по жалобам – крестьяне, по поступкам – ни то ни другое. Ибо они не сражаются, как рыцари, не работают, как крестьяне, не благовествуют, как подобает клирикам. И коль скоро они не следуют никакому устройству, они окажутся там, “где нет устройства, где темно, как самая тьма” (Иов. 10, 22)». Еще Бернард[802]: «Все то, что из рода вещей изнеживает человека, они присваивают себе. От женщин – изнеженность облика, от потешников – шуточки, от рыцарей – украшения на одежде, от менял – деньги, от королей и князей – власть и почести /f. 267c/. И потому что “на работе человеческой нет их, и с прочими людьми не подвергаются ударам” (Пс. 72, 5)». Еще Бернард[803]: «Предстанут, предстанут священники перед судом Христовым, и тогда услышат тяжкое обвинение и неопровержимое доказательство людей, на чьи деньги они жили и чьих грехов они не отмолили. Слепые вожди и коварные посредники, еще не примиренные друг с другом, взяли на себя обязанность примирения других. В Ветхом Завете я нахожу только одного пророка, ездившего верхом, и тот стал добычей льва». И снова Бернард[804]: «Увы! Одетые в пурпур проповедуют вретище, великолепно пирующие – пост. Некогда Ездра, услышав о том, что рука знатнейших и главнейших была первой в нарушении закона, разодрал одежду, сел в печали, воззвал к Господу и своим плачем побудил народ к стенаниям. Ныне же прелат, услышав о постыдном поступке, смеется. Некогда царь Израильский проходил по стене в одежде из козьей шерсти, ныне же прелат обходит церковь в разукрашенной одежде. Некогда пророки жили в закоптелых хижинах, теперь же прелаты возводят себе дворцы». Еще Бернард[805]: «Имущество церквей принадлежит бедным. Все, что сверх необходимого пропитания и простого одеяния они (прелаты) берут, это они – управители, а не хозяева имущества – расхищают в нечестивой жестокости». Еще Бернард[806]: «У них больше сверкают шпоры, чем алтари; их скорее найдешь в конюшне, чем в храме; они быстрее бегут на кухню, чем в церковь; к трапезе, чем к мессе». Еще Бернард[807]: «Господь подчинил Себя людям, а ты, страстно стремящийся к власти над людьми, ставишь себя выше Создателя твоего». То же Бернард[808]: «Сколько раз у меня появляется желание главенствовать над людьми, столько же раз я стремлюсь идти впереди Бога моего». Еще Бернард[809]: «Кто желает первенствовать на земле, тот посрамится на небе». Вот почему справедливо восхваляется также /267d/ мученик, о котором говорится, что он «не устрашился угроз судей и не искал славы в почестях земных». То же Григорий[810]: «Удивительно, что слепой берется быть проводником для слепых, но более удивительно, что они сознательно позволяют это любому». Опять Бернард[811]: «Чудовищно: высший чин – душа низменная, первое место – жизнь низкая, язык выспренний – рука праздная, лицо важное – дело легкомысленное, речей много – плодов никаких, власть огромная – положение неустойчивое». Еще Григорий[812]: «Слишком постыдно пасть нам из-за небрежения туда, откуда мы пытались проповедью поднять других». О том же говорит Кассиодор[813]: «Ничему не может научить меня тот, в ком я не нахожу ничего, достойного подражания». Еще, Григорий[814]: «Тот, кто хочет проповедовать другим, должен остерегаться, как бы собственным копьем не поразить самого себя, поскольку проповедь без деяния презираема».

Обрати внимание, что есть многочисленные доводы, почему Бог выбрал для апостольского служения Иуду, о коем Он знал, что тот не устоит, не будет постоянным во благе; из этих доводов пятый и последний состоит в том, чтобы мы, будучи удостоены, не стали самонадеянны. Вот почему Бернард в письме к архиепископу Кельнскому пишет[815]: «Если известно, что для правления выбираются только те, которые выбираются и для служения, то тогда архиепископ может чувствовать себя в безопасности. А если забывают, что Иуду в священстве и Саула на царстве осудил [никто как] Бог, тогда архиепископу нужно поостеречься». Посему весьма устрашающе звучат слова Матфея, 22, 14: «Много званых, а мало избранных». То же, Рим. 11, 20: «Не гордись, но бойся». О том же Бернард говорит честолюбцу[816]: «Действуй, несчастный, следуй за своими побуждениями, умножай пребенды, поспешай к сану архиепископа, стремись к епископству. Постепенно ты поднимешься, но быстро спустишься. “Я видел, – сказал Он, – сатану, спадшего с неба, как молнию” (Лк. 10, 18)». Посему Сенека[817] советует противоположное: «Стремись к малому, откуда ты не можешь упасть» /f. 268a/. Также и сын Сирахов, 29, 26, дает полезный совет: «Будь доволен самым малым вместо большого и не услышишь упрека чужеземца»[818].