— Старшо́й, по Рижской дороге в окружении двух десятков конных воев едет монах, — докладывал Крива. — Вои боевитые — и бронька, и оружие у них хорошие, но видать, издали идут, изрядно изгрязнились все и устали. Уж мы-то умеем такое примечать. Встали они у того брода, за каким ты сказал нам приглядывать. Костёр запалили, монаху шалаш быстренько из еловых ветвей сладили, ещё и полотном сверху накрыли.

— Десять вёрст всего до крепости осталось, а ты говоришь, они на отдых встали, да ещё и с костром, — произнёс, обдумывая только что услышанное, Терентий.

— Так ведь третий день хороший дождь льёт, и версту-то по разбитой дороге пройти непросто, а тут десять, — заметил Крива. — А она размешена изрядно после вчерашнего обоза.

— Да-а, хорошая цель была вчера, жирная, — аж облизнулся стоящий неподалёку под большой сосной молодой пластун. — Если бы всеми тремя десятками на него кинулись — глядишь, и разогнали бы, и снедь себе хорошую раздобыли.

— Ага, а потом бы на нас всей сворой накинулись из крепости, — проворчал десятник. — За обоз этот вполне могли бы. Лесных ливов и латгаллов бросили бы пару сотен, отрезали бы пути отхода, и всё — поминай как звали. Всех обозников мы ведь всё одно бы не побили, кто-нибудь да предупредил бы своих. А вот с этими можно и справиться, — сказал он задумчиво. — Два десятка немецких воинов одного монаха только охраняют и угождают ему. Видать, не простой это монах. Очень интересно, что же его в крепость-то несёт. Лузга! — подозвал он молодого пластуна. — Слышал, что Крива только что рассказывал? Беги к командиру взвода и доложись обо всём. Скажи, что мы к броду все направились и ждём его команды. Коли не сто́ит этот отряд того, чтобы на него нападали, пусть он тебе скажет, прибежишь и мне сообщишь, отползём тогда.

Дождевые капли, сливаясь в ручейки на дороге, стекали по грязной, пробитой тележными колёсами колее в реку. На берегу под кронами деревьев, у чадящего сырыми дровами костра, расположились пара десятков воинов. На карауле стояли двое с арбалетами, — у лесных зарослей застыл один, второй топтался у небольшого, крытого плотной материей шалаша.

— Вот он там, внутри, Корнил Агапович, — еле слышно прошептал подползшему командиру взвода Терентий. — Только перед вами ему исходящую паром чеплашку поднесли. Внутри сидит.

— Одиннадцать, двенадцать, тринадцать… — считал воинов старший пластунов. — Двое караульных.

— У коней трое, — подсказал подползший с ним второй десятник. — И вон ещё с дровами двое идут.

— Луки не берут, на руках три арбалета, — заметил взводный. — Всё правильно, за время пути все тетивы вымокли, толку от них никакого. Арбалеты же кожаными чехлами прикрыты. Поэтому если кого и выбивать, то в первую очередь арбалетчиков. У нас тут семь реечников и ещё восемь самострелов попроще. Ну и у остальных всех луки с запасными тетивами. Выбить первым залпом караульных и стрелков, ну и прочих сколько сможем, а потом отсечь оставшихся в живых от коней, чтобы не ускакали. И главное — взять монаха целым. Ладно, именно так мы и сделаем. Терентий, Нечай, Миней, ближе ко мне подползите, — позвал он десятников. — Слушайте внимательно, братцы, как и что кому надлежит делать.

Крива и Селиван, помогая друг другу, заменили тетивы своих луков на те, что лежали в пропитанных смесью из воска, дёгтя и гусиного жира особых чехлах. Перебрали все стрелы с гранёными, предназначенными для пробития брони наконечниками и выбрали, по их мнению, пять самых надёжных. Этого было вполне достаточно. Пройдёт всего десять ударов сердца — и, метнув эти стрелы, им нужно будет бежать с восьмёркой таких же, как и они, воинов к шалашу и забирать из него какого-то монаха.

— Только живым, только живым его, ребята, возьмите, — поучал, счищая жир с тетивы арбалета, командир взвода. — Вытащили, окружили, чтобы шальная стрела или сулица не убила, — и к лесу быстрей с ним. А уж мы вас прикроем и никому из немцев ускакать не дадим.

Пластуны и так были умелыми лесовиками, а тут ещё и дождь скрадывал всякий шум. Три десятка заняли свои места и ждали условного сигнала. Крива с Селиваном, наложив на тетивы по стреле, вглядывались в человеческие фигуры у костра. Сейчас это были их цели. Словно матёрые волки они почувствовали нужный момент, уловив движение командира. Ещё не было дано никакого сигнала, а пластуны, привстав с земли, уже натянули луки.

— Бей! — донёсся крик взводного, и первая стрела Кривы уже сорвалась с тетивы.

— Ух! Ух! Ух! — привычно выдыхал стоящий рядом Селиван, посылая врагу смерть.

«Пятая», — мелькнуло в голове, и Крива вместе с товарищами, выхватив из ножен короткий меч, ринулся вперёд.

Продолжали свистеть самострельные болты и стрелы, у костра метались фигуры людей. Кто-то, хрипя и визжа, катался по земле. Сразу трое бросились навстречу восьмёрке. Идущий в острие клина Терентий принял жало копья на небольшой щит и рубанул древко. Бегущий справа пластун из десятка Нечая хлестнул боковым немцу по шее, а выбежавшему из-за его спины воину отсёк руку с зажатым в ней мечом уже Селиван. Стрела вонзилась в грудь третьему, прокалывая остриём первое кольчужное кольцо и разрывая гранями соседние. Два десятка шагов — и вся группа пластунов подлетела к шалашу.

— А-а! — тонко завизжал тщедушный человек в сером полотняном плаще, когда его выволокли наружу. Крива подхватил за левую руку, Селиван за правую, и они, приподняв, потащили его к опушке.

— В круг! — скомандовал Терентий.

Подобрав валявшиеся на земле щиты, пластуны окружили троицу, прикрывая со всех сторон. Лишь одна вражеская сулица впилась в крайний щит. Кинувшихся следом двух вражеских воинов угомонили стрелки, и восьмёрка, невредимая, добежала до лесных зарослей. А в это время на поляне перед бродом пластуны добивали остатки немецкого отряда.

— Стойте пока, — произнёс, прислушиваясь к крикам на поляне, Терентий. — Селиван, Крива, Вавил, этого смотрите, троих вас хватит тут. Остальные за мной!

Пятеро пластунов побежали вслед за десятником, а Крива положил пленному руку на плечо:

— Садись. Садись, говорю! Нечего торчать.

Монах, как видно, понял, что от него хотят, и, упав на колени, что-то забормотал.

— Ну и мы, братцы, присядем. — Крива опустился на траву и повернулся к монаху. — Ты молись, божий человек, молись. Это дело хорошее, это дело правильное. И не бойся, с монахами мы не воюем, хоть ты и латинянин.

Хрустнула ветка, Селиван с Вавилом вскинули луки, а Крива, прикрыв щитом монаха, перехватил удобнее меч. «Чужой, свой?!» — била в голове тревожная мысль. Кусты неподалёку дернулись, и из-за них вышел конь.

— Тьфу ты, зараза, напугал! — буркнул Вавила. — Видать, шугнули, сюда забежал. Сейчас я, братцы, — и вскочив на ноги, кинулся к коню.

Что-то заставило Криву отвлечься от того, как товарищ ловил животное. Монах, увидев, что за ним пока не наблюдают, еле уловимым движением достал что-то из-под плаща и, продолжая читать молитву, придавил коленом.

— Хороший конь! Гляньте сами, братцы! — воскликнул Вавила, подводя животное к товарищам. — Сразу видно породу. Видать, не ниже чем десятнику он служил. И в торбах за седлом снедь есть, я проверил. Пускай постоит, может, с собой погоним?

— Ага, по болотам и буеракам, — фыркнул Селиван. — Да хотя ладно, пущай пока стоит, посмотрим, что там Агапыч скажет.

Минут через пятнадцать в лес начали заходить пластуны. Отряд немцев разбили удачно, раны были только у троих русских, да и то не опасные. Из разбежавшегося табуна захватили девять коней.

— Ваш, стало быть, десятый, — подытожил взводный командир. — Ладно, попробуем с собой их перегнать, как раз и раненых, и монаха на них посадим. Ну и трофеи заберём. Если не через топь сможем пройти, то и к своим выведем. Спокойно сидел? — Он кивнул на пленного.

— Спокойно, — ответил Крива. — Молится только да травку щиплет.

— Травку? — удивился Корней.

— Ну да, — подтвердил, улыбаясь, пластун. — Всё под ноги себе её подкладывает — видать, сыро сидеть на земле. Ну и чтобы прикрыть кое-что. Старшо́й, у него там под правым коленом прижато чего-то, погляди.

Резко оттолкнув монаха, взводный откинул траву и поднял с земли кожаный свиток.

— Dreckskerl! — выкрикнул монах, бросаясь с тонким, острым стилетом[7] на Корнея. Запнувшись о подставленную ногу Кривы, он вонзил клинок в то место, где только что стоял русский.

— Связать его! — рявкнул схватившим монаха пластунам взводный. — И обыщите получше. Нехорошо божьему человеку смертоубийством заниматься, — он укоризненно покачал головой. — Грех. Уж не обессудь, с тобой как с обычным ратным пленным теперяча можно поступать. Сам виноват. Ну-ка, чего там спрятано? — Корней вскрыл кожаный наружный чехол и вытащил свёрнутый кусок пергамента, испещрённого мелкими буквами. — Не по-нашему писано, — пробормотал он, внимательно его изучив. — Ну да ладно, отправим Андрею Ивановичу в Юрьев, там знающие люди есть. Всё, собираемся, братцы! Уходим! Крива, Селиван, Вавила, а вам и дальше за немцем приглядывать, видишь какой шустрый оказался. Глаз с него не спускайте! А тебе отдельное спасибо, Крива, молодец. К нашим придем, доложусь сотнику, что углядел за этим.

Через три дня обогнув крепость Феллин и озеро Выртсъярв с севера, отряд пластунов вышел к своим. Изучая захваченный пергамент, Онни хмурился и шевелил губами, пытаясь прочитать, что в нём написано.

— Нет, сложно для меня, — наконец оставил он это занятие. — Не уразумел я немецкую письменную грамотность, так, только лишь отдельные слова разобрал. Но ясно, что послание это важное. Как я понял, оно писано представителем самого папы, легатом Николаусом, а это очень важный человек в восточных делах латинян. И послал он со своим письмом доверенного монаха Мартина. Переправим его вместе с письмом в Юрьев, и пусть там со всем этим воеводы разбираются. А ты, однако, удачлив, Корней Агапыч, — он похлопал взводного командира по плечу. — Вовремя успел выйти от Рижской дороги, да ещё с пленным и ранеными. День, другой — и тебя бы с ребятками точно заперли там. Обложные дожди закончились, и как докладывают наши наблюдатели, немцы у крепости зашевелились. Суета в предместьях второй день стоит, мечутся все, снуют. Вчера строили ливов и латгаллов, что-то толковали им. Одних только эстов сааремцев не трогали. Тех не более пяти десятков от того, что было, осталось, — остальные, кто после похода в живых остался, к себе подались. Видать, там, в стане, в основном одни увечные и раненые, да те, кто за ними приглядывает. Я думаю, что немцы неспроста зашевелились, знают они, что мы с востока встали, а вот сколько нас — не ведают. Прощупать хотят и понять, чего от нас ждать. И вот тут-то нам нужно не оплошать, показать, что у нас не обычный заслон здесь в лесах, а большое осадное войско собирается. Только в этом случае мы выполним наказ Андрея Ивановича — задержать у Феллина как можно больше вражьих сил. Поэтому отдыха дать вам, Агапыч, я не могу, включайтесь в боевую работу. У нас каждый воин сейчас на счету, а твой один троих — пятерых стоит.

— Командир, а может, с этим монахом и того захваченного в болоте рыцаря отправить? — спросил Доброслав. — А то держи тут около него караульного, и так вон людей мало.

— Не-ет, подождём пока с рыцарем, — покачал головой Онни. — Есть у меня по нему задумка. Отобьёмся, расскажу.