Вернувшись в свою комнату, доктор Ватсон первым делом разрядил револьвер. Вторым — записал подробнейшим образом все, что случилось с ним в последние два часа. Он сидел за столом, стиснув зубы, выпрямив спину, с каменным выражением лица, аккуратно макая перо в чернильницу. Таким образом ему удавалось удерживать себя в руках. Он почти полностью овладел собой, но в этот момент рассказ его подошел к тому месту во времени и в пространстве, где омерзительный лицемер Холмс зверски овладел несчастной запуганной девушкой.

Ватсон швырнул перо поверх листа, усыпая текст кляксами своего отчаяния. Вскочив, он стал метаться по комнате, растирая запястья и топорща усы.

Раздался стук в дверь.

Доктор знал, кто стучит. Он саркастическим каркнул:

— Открыто!

Доктор не ошибся, на пороге стоял насильник в сюртуке его друга, в рубашке с отогнутыми воротничками — любимой рубашке друга и с трубкой друга в зубах. Кроме того, он имел наглость улыбаться мудрой дружеской улыбкой.

— Знаете, Ватсон, я даже рад, что все так получилось.

Холмс вошел внутрь, закрыл за собою дверь и сел к столу.

Посмотрел на исписанные и забрызганные листы.

— Это могла быть ваша лучшая повесть. Простите, что я ее, кажется, испортил.

Грудь доктора вздымалась все выше и выше с каждым словом гостя.

— Повесть?! Вам жалко только ее?! И ничего больше?!

— Что еще я, по-вашему, испортил?

— Хотя бы нашу дружбу! Надеюсь, вы понимаете — после того, что я увидел наверху, отношения между нами изменятся.

Холмс дочитал до конца лежащую перед ним страницу.

— Великолепно! Какая экспрессия! Какая живость изложения!

— Вы издеваетесь надо мной?! Я это писал кровью сердца! Я не позволю… Я разрядил свой револьвер, но ничто не помешает мне…

Холмс резко повернулся на стуле в сторону Ватсона. Глаза сыщика были печальны, трубочный дым вяло тек из приоткрытого рта.

— Вы способны убить меня?

Ватсон отвел взгляд, но ответил твердо:

— Да. Но только в честном поединке.

— И будете настаивать на нем, даже если я дам объяснение случившемуся?

— Дайте объяснение, и я решу, как мне вести себя дальше.

Прежде чем начать говорить, Холмс затянулся из своей трубки, но было видно, что табак не доставляет ему привычного наслаждения.

— Сегодня печальный день, Ватсон. Печальный по многим причинам. В частности потому, что отныне наши отношения никогда уже не станут прежними. Даже если мы не будем стреляться. Во-первых, я начинаю другую жизнь. Во-вторых, вы сейчас узнаете, что все эти годы я был не тем, за кого вы меня принимали.

— Многословно, но непонятно.

— Начнем с того, что я женюсь, Ватсон.

Заявление было столь сильным, что доктор был сбит со своего непреклонного настроя. Лицо сделалось мягче, глаза растерялись.

— Да, мой друг, да. Та женщина, которую вы видели в моих объятиях в столь решительный момент, моя возлюбленная. Возлюбленная настолько, что я решил связать с нею остаток своих лет. Кстати, Ватсон, я не думаю, что вам следует брать за правило врываться в комнату в тот момент, когда запершаяся там пара…

— Я хотел помочь! Я думал, что мисс Элизабет угрожает опасность.

— Вы думали, что этот эпилептик Яков на нее набросился?

— Как вы догадались, что я подумал именно так? — спросил Ватсон и тут же пожалел об этом. Сколько раз возникала такая ситуация — он задает наивный, спонтанный вопрос, а всеведущий Холмс со снисходительной улыбкой объясняет, в чем тут дело. Терпеть интеллектуальную экзекуцию от старого друга, — это еще куда ни шло, но сносить ее от некой темной личности — ни за что! Ватсон добавил с кислой миной:

— Что я спрашиваю! Разумеется, ваш пресловутый метод.

Холмс отрицательно покачал головой.

— Нет, мой друг, дедукция тут ни при чем. Я вообще думаю, что дедуктивный этот метод есть миф, навязанный ВАМИ доверчивому воображению ваших многочисленных читателей. В реальности он не существует, ибо существовать не может.

— Что вы такое говорите?!

— Это я докажу и покажу вам позже. Что касается данного конкретного случая, то я ничего не угадывал, ибо ничего угадать не в состоянии. Это написано на листе бумаги, который лежит у вас на столе. Я не удивился, прочитав это. Потому что специально ПОДВОДИЛ вас к возникновению именно такого подозрения. И мои помощники помогали мне в этом.

Доктор медленно, как бы недоверчиво, опустился на стоящий у окна стул. Недоверие его было направлено не на предмет мебели, но на речь Холмса.

— Подводил?

— Да. Прошу простить меня, мой друг, но все, кого вы здесь видели, не реальные люди…

— Привидения?

— Это персонажи, изображенные нанятыми мною актерами.

… Левая часть докторского лица начала как бы скисать, глаз прищурился, угол рта пополз вверх.

— Да-да, спектакль.

— Вы хотите сказать…

— Никакого сэра Энтони Блэкклинера не существовало. Никто никого не убивал ледяной пулей. Надо признать, эта часть замысла получилась излишне громоздкой. Очень уж хотелось посильнее запутать мозги читателю. Кабинет заперт изнутри, окна закрыты, шторы опущены, труп с дырой в голове, и никаких следов пули. Здорово, да?

Глаза Холмса творчески загорелись.

— Правда, я стал жертвой собственного размаха. Дырку в голове я нашел, чем объяснить, а вот все остальное! Хотя, честно говоря, я не первый раз в подобном положении, в конце концов выпутался бы.

— Не в первый раз?!

— Не первый, — хмыкнул Холмс, — но мы к этому еще подойдем, сейчас нужно покончить с недоумениями сегодняшнего дела. Я уверен, у вас уже миллион вопросов возник. Спрашивайте, мой друг, я клянусь отвечать предельно правдиво.

Стул под Ватсоном страшно скрипнул, могло показаться, что это рассудок доктора.

— Начните с самого главного, Ватсон. Спросите, для чего все это было затеяно. Интересно ведь, правда?

— Интересно, — прошептал доктор одними усами.

— Главной целью затеянного мною представления была будущая ваша повесть. Если бы все прошло как следует, вы бы ее непременно написали. Разве не так? Разве не за вдохновением вы сюда приехали. Да что там говорить, значительный кусок ее уже готов! Вот он, на столе.

Стул Ватсона скрипнул снова.

— Поверьте, я и не думаю шутить. Я серьезен как никогда. Как только вы стали публиковать ваши записи о моих подвигах, стало очевидно, что у вас замечательное, редкое перо, природный вкус и от бога полученное чувство меры и композиции. Мало у кого из ныне действующих авторов есть хотя бы полтора из этих достоинств.

Ватсон фыркнул, одновременно недоверчиво и польщен-но.

— Вы думаете, это лесть? Я слишком уважаю себя и вас, чтобы заниматься славословиями. Я начал говорить вам правду, теперь слушайте ее до конца.

Доктор приосанился.

— Вместе с тем вы напрочь лишены дара воображения. Вы неспособны придумать мало-мальски оригинальный сюжет. В этом отношении Киплинг и Стивенсон неизмеримо выше вас. Не обижайтесь.

— Я не обижаюсь.

— Мне попадались на глаза ваши сочинения, изготовленные вне связи с моим образом и моими сюжетными изобретениями. Они благопристойны, даже элегантны, но, увы, мертвы. Теперь перейдем ко мне.

— Да, пора бы уж.

— Природа наделила меня многими достоинствами.

— Главное из них — верное представление о самом себе.

Холмс вытащил трубку изо рта и нарисовал в воздухе недовольный вензель.

— Что может быть мельче колкостей, Ватсон? Оставим их, разговор пойдет о важных вещах.

— О ваших достоинствах.

— Ва-атсон.

— Что ж, слушаю.

— Продолжаю. Оставив в стороне все прочее, замечу, воображением Создатель наделил меня щедро, если не более того. Но, видимо, чтобы соблюсти какое-то, одному Ему известное равновесие, он начисто лишил меня способностей, подобных вашим. Когда я начинаю что-либо излагать на бумаге, получается тусклый кошмар. Это так плохо, что даже показать нельзя.

— Но вы мечтали о славе и во мне увидели недостающую половину той творческой личности, какой хотели бы быть.

Холмс задумчиво потрепал свой подбородок.

— Несколько упрощенно, но близко к сути.

— Но я не могу понять, зачем это было вам нужно, известнейшему, авторитетнейшему сыщику? У меня, наоборот, создалось впечатление, что вы бежите всякой публичности. Вы все самые сочные плоды успеха отдавали Лестрейду, даже тогда, когда это делать было необязательно.

Холмс тихо улыбнулся и постучал чубуком трубки о ладонь.

— В том-то и дело, что обязательно.

— Не понимаю вас.

— Постарайтесь, Дело в том, что я никакой не сыщик.

Непонимающее молчание было ему ответом.

— Был момент и даже период, когда я пытался подвизаться на этом поприще, но потом оставил все попытки. Вы, судя по выражению вашего лица, не верите мне, не хотите и не собираетесь верить. Инерция представлений. Шерлок Холмс — великий сыщик — это выдумка. Выдумки живучи. Даже виденная вами наверху сцена лишь слегка поколебала ваше представление обо мне. Вы просто обиделись. На меня плохого за меня хорошего. Пожелай я дурачить вас далее, мне без большого труда удалось бы вернуть все на свои места.

— Вы меня дурачили все эти годы?!

— Да. И прошу у вас за это прощения. Поверьте, ваша роль в нашем совместном предприятии была ничуть не унизительной, как вам, возможно, кажется. Я всегда относился к вам с искренней любовью.

Доктор встал. Сделал несколько шагов к двери. Но внутренняя путаница чувств и мыслей была неспособна разрешиться простым порывом. Доктор не ушел. Он сел на свой стул.

Холмс внимательно следил за поведением Ватсона.

— Знаете что, давайте, я вкратце изложу вам свою историю, а вы зададите мне после этого все вопросы, которые сочтете нужным задать. По-моему, это самый короткий путь к тому, чтобы разогнать туман, застилающий истинную картину событий.

— Валяйте, — с неожиданной для него развязностью сказал Ватсон и забросил ногу на ногу.

Холмс не торопясь раскурил трубку, посидел несколько секунд в задумчивости.

— Вы, наверное, знаете, что Шерлок — это редкое ирландское имя. Мы, Холмсы, в значительной степени ирландцы. Со всеми вытекающими отсюда последствиями. От нашего отца нам с Майкрофтом достался неуемный и предприимчивый характер. Причем силы натуры разделились между нами пополам. Но разными компонентами. Вы общались с Майкрофтом и, вероятно, согласитесь, что это личность незаурядная. В прежние времена он был одним из самых изысканных скандалистов и самых изящных бретеров лондонского света. Теперь его стихия — международные заговоры, тайные миссии и прочее в том же роде. В известном смысле, он человек выправки и карьеры. Я — другое дело. Я шалопай и мечтатель с детских лет. С самого начала не ставил ни во что светскость и приличия. Компания у меня была всегда самая разношерстная. От священников до актеров. Где-то между ними располагались воры, боксеры и репортеры. Именно в этой пестрой среде я и приобрел свои странноватые манеры. Кое о чем вы писали и сами. Именно вы заметили, что я храню сигары в ведерке для угля, табак — в носке персидской туфли, а письма, которые ждут ответа, прикалываю перочинным ножом к деревянной доске над камином. Именно вы заметили, что я люблю, усевшись в кресло, лупить из револьвера в противоположную стену. Правда, вы смягчили образ, написав, что я стремился украсить стену патриотическим вензелем «К.В», то есть «Королева Виктория». На самом деле я собирался написать таким способом неприличное слово. Эти сведения почерпнуты мною из начала ваших записок обо мне. Там же вы пишите, и справедливо, о периодах нападающей на меня прострации, о моей любви поваляться на диване с любимой книгой и трубочкой гашиша. Причем поваляться не день или два, а месяц-полтора. Почему-то из всех этих правильных наблюдений вы сделали неправильные выводы. Но вернемся к дням моей молодости. В один неизбежный день я сбежал из дома. С актерской труппой. Наглость, живость и тяга к прекрасному и алкоголю были намешаны во мне в нужных пропорциях. В ваших глазах я увидел очередную вспышку недоверия. Холмс — актеришка! Как это может быть?! Но, вспомните, сколько раз за время нашей совместной деятельности я прибегал к разного рода актерским уловкам! Кого я только не изображал, и скверного старика, и назойливого букиниста, и слесаря. А как я сыграл священника — рассказ «Скандал в Богемии»! А эта история с моей мнимой смертью из рассказа «Шерлок Холмс при смерти»! Актерство всегда рвалось из меня наружу.

Ватсон неуверенно кивнул.

— Но тем не менее на сцене я не задержался. Меня привлекал театр, но угнетала театральная жизнь. Необходимость притворяться, когда нет ни малейшего желания делать это. Мне кажется невыносимо скучным играть двадцать раз подряд одну и ту же роль. К тому же я ленив. Тут я предлагаю еще раз вспомнить мою любовь к длительному диванному лежанию. И я решил заняться частным сыском.

— Насколько я могу судить, работа хлопотнее театральной.

— На первый взгляд. Главное в работе сыщика — то, что всегда можешь от нее отказаться, если она тебе не нравится, и в любой момент ее бросить, если она тебе надоела.

— Но гонорар?

— Я забыл вам сказать, что мой отец к концу жизни стал весьма состоятельным человеком. Он провел много времени в Южной Африке и сделал чрезвычайно удачные приобретения. Меня, за мое беспутство, он проклял как отец, но понял как ирландец. Через Майкрофта я узнал, что значительная часть наследства мне гарантирована. Как правило, о таких вещах еще раньше тебя самого узнают твои кредиторы. Таким образом, я получил возможность делать такие долги, которые позволяли мне существовать, не задумываясь ни о чем, кроме моих удовольствий. Профессия сыщика позволяла мне входить в тесный, часто очень тесный контакт с множеством людей. Среди них было немало женщин. Какие-то из них привлекательны, какие-то состоятельны. Иногда это совпадает.

— Вы хотите сказать, что случай на третьем этаже…

— У вас снова потрясенный вид. Вы что же, друг мой, все эти годы всерьез думали, что я этакий монах сыска? Я, здоровый, привлекательный, обаятельный мужчина! Вы думали, что женщины меня занимают только как клиентки или свидетельницы?

— Я думал, что вы джентльмен.

— Не хочется вас разочаровывать, но для большинства женщин важнее убедиться в том, что вы мужчина, а не в том, что вы джентльмен.

— Это не английский юмор.

— И тем не менее, Ватсон, и до встречи с вами, и после нее я вел веселую жизнь, (де-то между простой половой невоздержанностью и настоящим распутством. Потому-то я и снял квартирку у нашей милейшей миссис Хадсон. Это была тихая заводь в море бушующей женской стихии. Будь я мелкий пошляк, я бы поселился у какой-нибудь молодящейся вдовушки и тайком от вас таскался бы на ее половину, хлопал по заднице при каждом удобном случае и требовал, чтобы она не брала с меня деньги за кормежку, ибо большая часть энергии на нее же, вдовушку, и тратится по ночам.

Холмс возмущенно затянулся дымом. Описанное собственное поведение представлялось ему отвратительным.

— Такие, как вы, Ватсон, семейные счастливцы…

— Оставим это!

— Как хотите. Итак, пришло время вернуться от женщин к характеристике моей работы. Поначалу я брался за любое дело, искренне хотел победы в этих витиеватых поединках с проявлениями неистребимого, многоликого зла. Я старался. Поверите ли, рисковал здоровьем и входил в расходы ради достижения результата. То есть вел себя именно так, как и положено тому Шерлоку Холмсу, что описан вашим волшебным пером. После годичных мытарств я пришел к глубокому, хотя и неожиданному, выводу.

Тяжелая, длинная затяжка.

— Мир криминала, реальных преступлений невероятно скуден, сер, однообразен, плосок. Вспомните, как я порой открыто сетовал, просматривая отделы уголовной хроники лондонских газет. Повар побил скалкой свою жену, заподозрив в связи с поваренком. На рынке Гринхарниш похищены три лотка с рыбой. В драке между кэбменами выбито пять зубов, из них два лошадиных. Какой смысл всем этим заниматься?! К тому моменту, когда мы об этом читаем, повар помирился с женой, кэбмены и лошади поделили зубы. Рыба или съедена, или протухла. Наконец, мы натыкаемся на что-то интересное. Заголовок: «Таинственное убийство»! Миссис такая-то зарезана в своей комнате. Ящики бельевого шкафа выпотрошены. Через четверть часа после начала следствия обнаруживается на первом этаже того же дома пьяный квартирант, безработный кочегар. Карманы его куртки набиты тонким женским бельем. На столе початая бутылка дорогого джина. На вопрос, откуда у него все это, он с пьяными рыданиями сознается, что он убийца.

По лицу великого сыщика пробежала гримаса отвращения.

— Были дела более кровавые, но не было более запутанных. Я затосковал. И хотя мне, как я уже сказал, нравился мой образ жизни, я начал подумывать о смене декораций. Судьба человека — это характер, плюс два-три случая. Иногда достаточно одного. Ум нужен для того, чтобы распознать такой случай. Вот мой. По просьбе одной экзальтированной и состоятельной дамы, я затеял возню вокруг истории со смертью ее брата. Смерть эта, по ее мнению, наступила безвременно. И в этом была ее главная странность. Смерти, но не дамы. Сорокалетний мужчина скончался от сердечного приступа. Так заключили врачи. По мнению сестры, он был кем-то убит. Она истерзала своими претензиями полицию. Особенно инспектора Лестрейда. Он и без того был тогда на неважном счету в Скотланд Ярде, бедняга. Как раз тогда мы познакомились и сдружились на всю жизнь.

— Странно, я бы ваши отношения дружбой не назвал.

— Придет время, и уже скоро придет, я расскажу, в чем тут дело. Итак, исследовав все, что только можно было исследовать в истории гибели сорокалетнего джентльмена, я пришел к выводу — ни малейшего намека, на чей-либо умысел в ней нет. Она прозрачна, как ясное утро. Но чем сильнее, чем изобретательнее я убеждал в этом сестру-заказчицу, тем яростнее она настаивала на своем. Ищите, сэр! В этот момент мне чрезвычайно нужны были деньги, о наследстве я еще не знал, гонораром пренебречь не мог. Сознание мое работало в лихорадочном режиме. Надо было что-то придумать. Я было даже хотел предъявить обвинение самой сестрице. Ее настойчивость, подумалось мне, может быть, есть следствие тайного комплекса вины перед братом. Ей станет легче, стоит ее обвинить. Но нет, решил я, не будем отбирать хлеб у психиатров. Облегчение она, возможно, и испытает, но денег не даст, это точно.

Поезд подходил к дебаркадеру вокзала Ватерлоо, когда было сделано открытие, перевернувшее всю мою жизнь.

Правда, выяснилось, что мне потребуются помощники. Как минимум двое. Первым должен был стать Лестрейд, то есть полицейский чин, официальное лицо. Мы с ним быстро поняли друг друга. О повышении он не мог и мечтать. Мой же метод мог его вознести, прославить.

— Дедуктивный метод?

— Назовете, как хотите, когда дослушаете до конца. Итак, нужен был еще один человек. И тут я вспомнил о своих театральных знакомствах. Одним словом, через два дня в доме подозрительной старой девы состоялась следующая сцена. Мы с Лестрейдом представили заказчице смазливую девчонку. (Мы, якобы, заманили ее предложением стать секретарем хозяйки дома.) После двух-трех заранее отрепетированных вопросов, девица созналась (в потоках слез), что являлась любовницей сердечника, поступившего с ней в итоге бессердечно. Он решил ее бросить, она явилась к нему в дом, как бы для последнего объяснения, и подсыпала в чай редкий колониальный яд, который нельзя определить при вскрытии. Сколько я изобрел на своем веку этих невероятных колониальных штуковин. Один дикарь с Андаманских островов чего стоил.

— Но я же сам видел этого дикаря!

— Переодетый мальчишка. Люди с легкостью верят во все, что неспособны — вообразить сами. Окончание истории: Лестрейд предъявляет старой деве какие-то крупицы в запаянной пробирке, это якобы яд: без вещественных доказательств нельзя. Потом он с самым суровым видом защелкивает наручники на руках продолжающей рыдать актрисы. Я принимаю конверт с чеком на триста фунтов. Довольны все. Заказчица получила душевное спокойствие, и отнюдь не разорилась. Лестрейд обрел газетную славу. Актриса — гонорар, превышающий ее трехмесячное жалованье.

— И с тех пор вы полностью переключились именно на такие дела? — без тени восхищения в голосе спросил Ватсон.

— Вы как всегда спешите, мой друг. Я бы умер с голоду или с тоски, ожидая второго такого случая. Я пошел дальше. Решил тачать такие случаи собственноручно, по колодке, подброшенной мне судьбой. В помощь мне было то, что скончался мой отец. Появилась возможность оплатить фантастические долги и финансировать фантастические замыслы. Надо признать, первые опыты были не вполне великолепны. Были ляпы, подводили предварительные расчеты. Дважды я был на грани разоблачения. Но технология замысловатого развлечения постепенно отрабатывалась. Оттачивали свою технику игроки. Первым и главным был, конечно, наш дорогой Лестрейд. Я бы снял перед ним шляпу, когда бы она была у меня на голове. Ни одна криминальная история не будет убедительно выглядеть и не может законно завершиться без участия человека с подлинным полицейским жетоном. Лестрейд и его официальное удостоверение были главной опорой моего замысла. Кроме того, ему надлежало увязывать все дела по линии своей службы, чтобы не было никаких недоумений и шероховатостей. Но главное, конечно, то, что он редкий актер.

— Он же идиот — ваши слова!

— С актерами это случается. Здесь другой случай. Он гениально играл идиота. И гениально долго играл. У себя на службе он другой человек. Важно и то, что он честен.

— Честен?

— Он не получил за все эти годы от меня ни шиллинга. Лишь изредка мне приходилось компенсировать его дорожные и алкогольные расходы. Кстати, у меня накопился перед ним немалый долг по этой части. Гонораром его была слава. Коллеги восхищались им, что его радовало, и ненавидели, что его забавляло.

— Боюсь, он заботился о том, чтобы не попасть под обвинение в мошенничестве.

— Кто знает, — вздохнул Холмс.

— Но актерам вам приходилось платить? — задумчиво спросил доктор.

— Да. И чем дальше, тем больше. Ведь платить приходилось не только за, собственно, игру, но и за соблюдение секретности. А молчать, как вы понимаете, для людей подобного типа в высшей степени тяжело. Кроме того, приходилось требовать, чтобы самые активные участники представлений покидали лондонскую сцену, во избежание случайной встречи с вами. На мою финансовую беду, вы, с помощью вашей очаровательной супруги, сделались заядлым театралом. Представляете, сколько может потребовать продажный лицедей за такой подвиг, как оставление столичной сцены!

— Надо понимать, Ройлат, нарушитель подобной договоренности?

— Да. Он будет оштрафован, согласно подписанному договору. Сюда он явился, чтобы выпросить прощение. Но прощения не будет. Я хотел принять во внимание то, что он сам мне сообщил о вашей встрече в буфете и тем самым дал мне возможность подготовиться к вашим вопросам и отвлекающему маневру. Но уже здесь, в Веберли Хаусе, он повел себя самым неподобающим образом.

— Значит, он не погиб на вокзале Ватерлоо?

— Конечно, нет. Я взял первое попавшееся газетное сообщение о несчастном случае и выдал его, с помощью толстяка Харриса, за сообщение о смерти Ройлата-Бриджесса. А он ни тот и ни другой. Он пьяница Джонс. Ему в театре никогда не доверяли ничего серьезного. Он играл только неблагородных разбойников и палачей. Единственная главная роль в его карьере — это злой отчим в «Пестрой ленте», и такая неблагодарность. Стоит один раз дать поблажку такому субъекту, и прощай дисциплина. Впрочем, есть и другая причина, мешающая мне заплатить этому негодяю, как и всем остальным.

— Вы разорены?

— Близок к этому. Алмазные копи, обладателем коих сделался некогда наш отец, в результате безумных и корявых действий наших политиков, оказались на так называемой территории размежевания. Долго объяснять, суть же в том, что акции нашей компании обесценились раз в пять. Если положение не изменится, а оно, судя по газетам, не изменится, я банкрот. Мои дела были плохи уже в тот момент, когда затевалось нынешнее представление. Оно стало возможным только благодаря необычайному характеру сэра Оливера.

— Кто это?

— Ах, да, вы же… Это Яков. Это он действительный владелец Веберли Хауса. Сэр Уиллогби, в роду пэры и все такое. Человек с личными и родовыми странностями. Плюс эпилепсия. Он жил предельно уединенно. Вот откуда забор. Дожил до пятидесяти лет и вдруг, совершенно случайным образом, попал в театр. Кажется, в театр Гаррика. На какую-то дрянную постановку. Неподготовленный мозг его был потрясен. С того момента ничего кроме театра его не интересовало. Он попытался поступить на сцену, под накладным именем, но был с позором отвергнут. Разумеется, никаких данных у него для сцены не было. Кроме воспламенившегося сердца и бешеной, всепоглощающей любви к искусству. Это род болезни, вроде той же эпилепсии. Он бы умер, если бы его не познакомили со мной. Те самые негодяи, что изображают семейство Блэккливеров.

— По-моему, искусственная фамилия.

— По-моему, тоже. Они хихикали над ним, эти мелкие души, издевались. Представили мне его как забавный казус. Я поговорил с ним полчаса и тут же предложил ему роль. Он был рад, как ребенок, у него даже случилось что-то вроде приступа. Условием я поставил одно — он предоставляет нам свой замок как декорацию. Он согласился. Я им доволен. Он единственный, кто не требует денег, не пьет и не пристает к мисс Элизабет с вульгарными предложениями. Потом он по-настоящему перевоплотился в своего персонажа. В незаконнорожденного, припадочного, несчастного Якова.

— А что за пьесу мы тут все здесь разыгрываем?

— Я был слишком занят делами своей компании и предложил подыскать сюжет мисс Элизабет, тем более что ей предстояло играть одну из главных ролей. Она, конечно, сюжет этот не придумала, а вычитала. Я предполагаю, из иностранного романа, потому что коллизия мало напоминает истинно британскую, но в ней много мощи. И надрыва. Представляете — все хотят убить отца. Отец человек омерзительный, но человек. Все не только мечтают его убить, но и имеют к этому прямые побуждения. Ничего похожего на холодный расчет, сплошные терзания. Я бы ни за что не взялся за этот сюжет, если бы не мисс Элизабет. Она просто сгорала от желания сыграть эту роль. Влюбившись, становишься мягкотелым.

— У мисс Элизабет есть дар?

Холмс серьезно задумался.

— Как вам сказать. Она неплохо танцует, есть определенная балетная выучка. Как драматической актрисе ей пока не везло, но всегда хотелось успеха именно по этой части. Кроме Якова, лишь она по-настоящему прониклась судьбой своего персонажа. Остальные только пьянствовали и притворялись вполсилы. Уверен, что это было заметно.

Ватсон вдруг расхохотался.

— Что с вами?

— Я вспомнил сцену в привратницкой, когда сэр Эндрю, или как там его, требовал у Якова ключ. Теперь-то понятно, что это был ключ от винного погреба.

— Сэру Оливеру не жалко было своих бутылок, он боялся, что джин помешает господам актерам играть как следует. Его ужасала возможность провала. Он согласился выдать ключ только для целей сюжета, когда Эвертон сопровождал вас к фальшивой двери. Труппа ведет себя, как наемная армия. Чем меньше платишь, тем меньше стараются. Они стали стремительно превращаться из наследников благородного рода в то, чем являлись на самом деле — в картежников и алкоголиков.

— И не только это, Холмс. Я был свидетелем бесчестного поступка, совершенного джентльменами, играющими роль сэра Гарри и сэра Тони.

— Что же натворили ученый и святоша?

— Мне показалось, что они пытались неподобающим образом атаковать мисс Элизабет. Я не знал тогда, кто она вам, иначе бы обязательно вмешался.

Холмс грустно улыбнулся.

— Спасибо, мой друг, но вы немного неправильно все поняли. Не они пытались ее атаковать, а она пробовала бежать из Веберли Хауса. Они ведь, друзья-актеры мои, взяли ее в заложницы, отправив меня за деньгами в Лондон. Она хотела тайком выбраться из этого логова, ее схватили. Когда ее водворяли на третий этаж, она искусала братьев. Вы стали свидетелем окончания этой сцены. Теперь я вернулся. Тайком ото всех. Тайком пробрался наверх, где вы меня и застали.

— Вы собирались бежать, оставив меня здесь?

— Нет, что вы. Я привез немного денег, мне, я думаю, удастся погасить большую часть долга.

Ватсон потер виски и на несколько секунд закрыл глаза.

— Нет, это слишком невероятно. Я то верю вам, то вновь теряюсь. Слишком много такого, что вызывает вопросы.

— Задавайте, бога ради, свои вопросы. Я уже все рассказал.

Ватсон снова потер виски.

— Правильно ли я понял ваше сбивчивое признание — я был единственным зрителем, ради которого готовились эти громоздкие розыгрыши?

— Только ради вас. И не заблуждайтесь насчет громоздкости. Чаще всего удавалось обойтись минимумом средств. Разве что история с собакой Баскервилей потребовала особых приготовлений. Да еще, может быть, гонка катеров по Темзе.

— А сокровища Агры вы взяли напрокат?

— Милый Ватсон, вспомните, разве вы видели их? Вы все время имели дело с закрытым ящиком. Их вообще никогда не существовало. Зато они теперь существуют, хоть и не на дне реки, зато в воображении читателя.

— А история с премьером и пропавшим письмом? Я сотню раз видел фотографию этого человека в газетах, я не мог ошибиться!

— Не забывайте, мы имеем дело с театром. Вы не представляете себе, что такое грим в умелых руках.

— А убитый нами Милвертон?

— Ну-у, мой дорогой, умение притворно умереть чуть ли не главное в мастерстве актера. Даже Ройлату-Бриджессу-Джонсу это по силам.

Доктор сильно осклабился, потом пожевал губами.

— Понимаю, у вас найдется простое объяснение любому эпизоду этой эпопеи.

— Любому, — бодро подтвердил сыщик.

— Итак, меня разыгрывали, чтобы впечатлить, дать ход моему перу?

— Да.

— Просто изложить мне ваш сюжет словами вы не желали?

— Я лишил бы вас живого переживания и превратил из творца в ремесленника. Наш случай соавторства уникален не только по методам, но и по результатам. Нам удалось то, что не удавалось самым большим талантам. Убедительный образ положительного героя! Ведь что такое наш Шерлок Холмс — это пример практической святости. Гениален, деятелен (когда нужно), нравственно трезв. И при этом живой человек. Такая фигура должна быть в культуре. Не видя вокруг себя таких людей, как изображенный вами великий сыщик, читающая публика должна знать, что они возможны в принципе. Должна верить, что они где-то есть. Шерлок Холмс должен стать предметом веры, да это уже, по-моему, произошло. Я, если хотите, бессмертен. Равно, как и вы, мой друг.

— Возможно, у вас нет литературного дара, но дар критика несомненен.

— О, несчастный дар, — засмеялся сыщик, — как бы там ни было, моя беспутная жизнь искуплена моим литературным существованием.

Ватсон бросил на своего друга длинный взгляд изподлобья.

— У меня к вам остался последний…

— Вопрос сердца или ума?

— Сочтете, как захотите. Меня теперь не столько волнует ваша судьба, сколько судьба вашего дедуктивного метода. Вы обещали разъяснить.

Сыщик смущенно насупился. Потом поморщился.

— Надеялся, что вы догадаетесь сами. Конечно же, все демонстрации своих сверхспособностей я подстраивал. Как фокусник готовит свой цилиндр, чтобы из него в нужный момент вылетали голуби и конфетти. Возьмем самый последний пример. Я заставил нашего загорелого сэра Эндрю сбрить свою шкиперскую бороду непосредственно перед нашим визитом в ресторан, вот вам и весь метод. Еще проще объясняется то, как я догадался, какой именно театр вы посещали с миссис Ватсон. Увидев вас и сообразив, что замечен вами, ко мне ночью примчался Ройлат. Он рассказал мне не только о факте встречи, но и о том, где она произошла. Несколько труднее было объяснить мою догадливость. Вы меня чуть было не раскусили. Пришлось изворачиваться, плести несусветную чушь. В этом самая суть моего дедуктивного метода. Не нужно, чтобы он на самом деле работал, нужно, чтобы верили, будто он работает.

Чуть было не установилась неприятная во всех отношениях пауза, но Холмс не допустил ей этого:

— Совсем другое дело, когда гадать нужно без подготовки, вслепую. Мельчайшая, чуть-чуть ошибочно понятая деталь способна увести вас так далеко, что вы ужаснетесь, когда узнаете, где находитесь со своими выводами. Чтобы вам стало яснее, возьмем трость доктора Мортимера из первой главы вашей блистательной «Собаки Баскервилей». Кстати, обратите внимание, как удачно она была ПОДСТАВЛЕНА! А теперь представьте, что вместо нее, и без всякой предварительной подготовки, мы с вами вынуждены были бы исследовать трость другого доктора. Например доктора Ватсона. Дайте мне ее. Что бы обнаружил наш анализ? Кто владелец трости?

Холмс занервничал и его возбуждение передалось оцепенелому до этого Ватсону. Не слишком желая этого, доктор начал размышлять вслух.

— М-м, мы могли бы предположить, что владелец — господин средних лет, молодые люди таких тростей не носят. Могли бы сказать, что он горожанин. Она не испачкана и не ободрана о дорожные камни.

Ватсон задумчиво замялся.

Холмс усмехнулся.

— Эти выводы так же точны, как заявление, что Великобритания остров.

Ватсон пожал плечами.

— Я бы мог продолжать подобные придирки еще долго. Ограничусь только одной. Как нам быть с зубами?

— Какими зубами?

— Человеческими! На вашей трости отчетливые следы человеческих зубов. Я, Шерлок Холмс, я беспристрастно исследую вашу трость. Каким образом я могу догадаться, что вчера, в шестом часу дня вы спасали привратника Веберли Хаус Якова от эпилептического припадка?!

Доктор вздохнул.

— Даже если я каким-нибудь непостижимым образом догадаюсь, что владелец этой трости доктор — специальная табличка, какая была на трости Мортимера, не обязана быть на любой другой, — то что я должен подумать об этом медицинском муже? Что он работает в клинике для буйнопомешанных? Что исследует каннибалов, и ему совсем недавно пришлось отбиваться от предмета своих исследований? Как мне истолковывать эти следы? Так вот, запомните, в жизни не бывает историй, которые бы развивались стройно и логично от начала до конца. Всегда откуда-нибудь появляются такие «зубы».

Ватсон смотрел в пол и выглядел неважно.

— Можно произвести еще множество разоблачений в том же роде, но к чему? Метод мой хорош только для книжных страниц. Там он выглядит убедительно, и не надо от него требовать больше, чем он может дать. И упаси вас Боже переносить книжный опыт непосредственно в жизнь. Может получиться неловко, а может и страшно. Миру дела нет до стройности наших умозаключений.

Собеседник, однако, сдаваться не собирался:

— Но если додумать вашу мысль до конца, то получается, что мы ни о чем не можем судить и никогда не узнаем, что происходит на самом деле. Бог с ними, с чувствами, но мы, выходит, не можем доверять и наукам. Как же мы умудряемся жить? Получается, я не могу быть уверен даже в завтрашнем восходе солнца!

— Но представьте, как вы обрадуетесь, если он все-таки случится.

Доктор вскочил, сделал круг по комнате. Второй раз за время разговора остановился перед дверью, как бы опять прикидывая, а не уйти ли ему отсюда? Но это была его комната.

— Можно привести множество опровержений вашего заявления.

— Приведите.

— Возьмем, хотя бы вашу невесту, — роковым тоном произнес доктор.

Холмс слегка раздул ноздри.

— Зачем?

— Как вы думаете, могу я знать что-нибудь о ней?

— Смотря что. Вы ведь тут виделись. Мало ли что она вам сказала.

— Могу ли я знать о ней, что-либо такое, что она хотела бы скрыть?

Сыщик весело покачал головой.

— Исключено.

— Между тем я могу утверждать, что она не англичанка.

— Верно, она не англичанка. Она русская. Ее фамилия Павлова. Елизавета Павлова. Подозреваю, что роман, который мы здесь разыгрываем, это русский роман.

За дверью послышались множественные, приближающиеся шаги. Холмс и Ватсон выжидающе поглядели на дверь. И оба сказали «войдите!», когда раздался стук. Ватсон в глубине души пожалел, что поспешил разрядить свой револьвер.

На пороге стоял Эвертон. За ним — все братья Блэкклинер, Лестрейд и еще кто-то. Они все явно удивились, увидев Холмса. Он спросил твердым тоном:

— В чем дело, джентльмены?!

Из толпы выбрался инспектор, он почесывал переносицу и морщил лоб, и был при этом по-особенному, официально, серьезен. Он не играл в этот момент.

— Повесился привратник. То есть сэр Оливер. Он оставил записку, из которой следует, что это он убил отца.

— Какого отца?! — Прошипел Холмс.

— Под подушкой у него было обнаружено три тысячи фунтов. Его сиделка понятия не имеет, бткуда они взялись. Она отлучалась в деревню.