Проф. Дюринг (старик 70 лет, весь в черном; длинная седая борода. Багровый орлиный нос, золотые очки. Он в сюртуке и цилиндре, под мышкой партитура. Входит, не постучав).
Жерардо (оборачиваясь)
Что вам угодно?
Дюринг
Я, г. Жерардо, позволил себе...
Жерардо
Да как вы проникли сюда?
Дюринг
Я целых два часа ходил внизу перед вашим домом...
Жерардо (стараясь вспомнить)
Ах, это вы, тот, который...
Дюринг
Целых два часа ходил я взад и вперед.
Что же мне оставалось делать!
Жерардо
Но, дорогой мой друг, мне сейчас страшно некогда.
Дюринг
Сейчас я сыграю вам не всю оперу.
Жерардо
Но у меня совершенно нет времени.
Дюринг
У вас нет времени! А что же мне сказать после этого? Ведь вам только 30 лет, и в искусстве счастье всегда баловало вас. У вас впереди времени много, — целая жизнь! Вы прослушайте только одну вашу роль в моей опере. Вы ведь прямо обещали мне это, когда приехали сюда.
Жерардо
Что же из этого? Я не от себя завишу.
Дюринг
Я прошу вас, прошу вас, ради Бога. Смотрите, вот пред вами, на коленях перед вами, старик, который ничего в жизни не знал и не хотел знать, кроме своего искусства. Я знаю, что вы мне возразите, вы, которого еще в юности вознесли до небес крылья счастья. Вы скажете, что счастья не нужно искать тому, кому суждено быть счастливым. Но когда человек пятьдесят лет подряд живет одной только мыслью, то мыслимо ли, чтобы он не испробовал все средства, все пути? Проходишь через все: через легкомыслие и через серьезность, снова становишься беззаботным ребенком и снова окунаешься в суровость художника. И все это не из честолюбия и даже не по убеждению, а просто потому, что ничего другого делать не в состоянии. Чувствуешь, что это какой-то рок, какое-то проклятие жестокой силы и вся страшная борьба, какую мы все ведем всю свою жизнь, — это бесконечная, добровольная жертва на алтарь этой силы! Да, добровольная жертва, постольку же, поскольку добровольны жертвы, приносимые любимой женщине ее рабом! Мы — как собаки, а эта сила — хозяин с бичом в руке.
Жерардо (в отчаянии)
Но я ничего не могу сделать.
Дюринг
Знаете, друг мой, тираны древности, которые для своей забавы медленно замучивали своих рабов до смерти, — это были дети, настоящие невинные младенцы в сравнении с Провидением, которое всех этих тиранов создало по своему образу и подобию!
Жерардо
Да, я вас вполне понимаю, но.....
Дюринг (в то время, как Жерардо несколько раз тщетно пытается прервать его, ходит вслед за ним по комнате и загораживает ему дорогу к двери)
Нет, вы меня не понимаете, вы не можете понять меня! И когда вы имели время для того, чтобы понять все это и вдуматься? Пятьдесят лет бесплодной работы, сударь, — этого вы, баловень счастия, не понимаете! Но я попытаюсь дать вам хоть приблизительное представление. Видите ли, я слишком стар для того, чтобы еще брать жизнь с бою. Это делают в двадцать пять лет, и с этим я уже опоздал. Теперь уже скоро конец, и уверенной руки у меня нет больше, — что же остается делать в моем возрасте?
Вот вы спрашивали, как я сюда попал. Вы поставили лакея у дверей, и я даже и не пытался заговорить с ним, потому что вот уже пятьдесят лет я знаю, что в таких случаях говорят: нету дома. И я простоял два часа под дождем там на улице, с своей партитурой под мышкой, — стоял, пока ваш лакей но отлучился на минуту, — тогда я пошел за ним и, покуда вы с ним здесь разговаривали, я спрятался на лестнице, где — это все равно. И когда лакей спустился вниз — я вошел в комнату. Вот что сделал человек моего возраста, ища доступа к человеку, который мог бы быть его внуком! Я прошу вас, умоляю вас, умоляю: пусть этот унизительный момент не будет для меня по крайней мере бесплодным! Выслушайте меня, хотя бы это стоило вам целого дня, даже целой недели! Отчасти в этом заинтересованы и вы также. Неделю тому назад, когда вы приехали сюда на гастроли, вы мне обещали, что моя опера будет поставлена, и с этих пор я прихожу сюда ежедневно, и всегда у вас то репетиция, то дамы с визитами. А теперь вы собираетесь уехать, и я, старик, провел значит напрасно целую неделю на улице! И главное — вам стоит сказать только одно слово: «я хочу спеть Германа» — и тогда оперу поставят. И тогда вы сами будете благодарить Бога, что я был так настойчив, потому что вы поете Зигфрида, поете Флорестана, но более благодарной партии, как раз по вашему голосу, как партия Германа — такой еще в вашем репертуаре не было. И тогда меня с кликами восторга извлекут из тьмы неизвестности, и мне еще, быть может, будет дана возможность подарить миру хоть часть того, что я мог бы дать ему, если бы он не отталкивал меня как прокаженного! Но настоящий, реальный выигрыш от этого достанется вам.
Жерардо (облокотился о камин, правой рукой постукивает по мраморной доске и в эту минуту замечает что-то за ширмой. С любопытством вглядывается и, подойдя ближе, выводит оттуда за руку Учительницу музыки, одетую в платье серого цвета. За руку же выводит ее из комнаты через среднюю дверь. Потом, закрыв дверь за нею, обращается к Дюрингу)
Да, так что вы говорили? Продолжайте, пожалуйста.
Дюринг
Вот видите ли, каждый год ставят штук десять плохих новинок, которые уже после второго спектакля оказываются негодными, и только раз в десять лет попадается опера, которая держится на сцене долго. Только одна, может быть, оказывается хорошей, сценичной и прибыльной в смысле сборов. Если хотите, я вам покажу письма от Листа, Вагнера и Рубинштейна, и вы увидите, как высоко ценили меня все они. А почему все-таки моя опера не попала до сих пор на сцену? Потому что я не толкался на рынке. Уверяю вас, это совсем как барышня, которая три года вертелась на балах и при этом забыла подыскать себе жениха. Но теперь идет другое поколение. Вы, конечно, хорошо знаете наш национальный театр. Это — настоящая крепость, пред которой военные крепости — детская игрушка. Они охотнее выкопают десять мертвецов, чем дадут дорогу одному живому. И вы должны мне протянуть руку помощи и провести меня через эти крепостные стены. Вы, в свои тридцать лет, проникли туда, а я, уже старик, стою и теперь снаружи! Вам, чтобы ввести меня, достаточно одного только слова, — а я только разбил бы об эти стены свою седую голову! И вот почему я пришел к вам. (Очень страстно). Если в вас не совсем заглохли человеческие чувства, если счастье не окончательно убило в вас способности сочувствовать, — то вы не оставите мои мольбы без ответа!..
Жерардо
Я вам дам ответ через неделю: я проиграю вашу оперу. Дайте мне ее с собой.
Дюринг
О, слишком стар я для такого ответа! Ждать еще неделю по вашему счету,— к этому времени я буду уже в могиле. Слишком часто я слышал такие вещи. (Ударяет кулаком по роялю) Nic Rhodus, hie salta! Пять лет тому назад я обращался к директору оперы, графу Зейдлицу: — Нуте-ка, что вы принесли, милейший герр профессор? — Оперу, ваше сиятельство. — А, вы написали новую оперу, — это отлично. — Ваше сиятельство, я не написал новой оперы, я написал старую оперу. Тринадцать лет тому назад написал я ее. Это была не та опера, которую вы сейчас держите в руках — это была Мария Медичи. — Но почему же вы нам ее не приносите? Мы ищем чего нибудь новенького. Постоянно старье и старье, — с этим далеко не уедешь. Мой секретарь ездит по разным театрам и все ничего не находит, а вы сидите здесь, у нас под боком и держите свою оперу про себя, знать нас не хотите! — Ваше сиятельство, сказал я, клянусь вам, что я никому ни в чем не отказывал. Тринадцать лет тому назад я давал свою оперу вашему предшественнику, графу Торнову, — и три года спустя мне пришлось забрать ее обратно, и никто не удосужился взглянуть на нее ни разу! — Тогда оставьте нам ее теперь, дорогой профессор; через неделю,не позже вы получите ответ. — И тут он взял в руки мою партитуру и запрятал ее — у меня на глазах! — в самый нижний ящик стола... И там она лежит и доныне! Там и доныне, сударь! И я, седой младенец, еще до последнего времени говаривал своей Грете: там ведь нуждаются в новых операх; мою оперу можно считать как-будто принятой! — Прошел еще год, — умерла и она, единственный человек, при котором я начинал свое творение!... (всхлипывает утирает слезы)
Жерардо
Я, конечно, искренне сочувствую вам... но...
Дюринг
Моя опера еще и теперь там!
Жерардо
Вы, повидимому, в самом деле старый ребенок. Но я, говоря откровенно, сомневаюсь, сумею ли я помочь вам.
Дюринг (в бешенстве)
Но на том пути, по которому вы совершаете свое победное шествие — здесь же рядом стоит жалкий старик, — и вы можете это вынести! Быть может, завтра вы будете лежать предо мной на коленях и гордиться своим знакомством со мной, а сегодня муки и рыдания творца-художника для вас не более, как грустное заблуждение, и ваша жажда золота не хочет пожертвовать одним получасом для того, чтобы снять с меня мои тяжкие цепи!
Жерардо
Ну, играйте свою оперу. Начинайте играть.
Дюринг (садится к роялю, раскрывает партитуру и берет два аккорда)
Нет, нет, это не так; я уже и ноты разбираю с трудом (берет три аккорда, потом перелистывает дальше). Это — увертюра. Ну, ее мы пока оставим. — Вот слушайте — первая сцена. (Берет два аккорда). Здесь вы стоите у смертного одра вашего отца. Одну минуту: я сейчас разберусь здесь...
Жерардо
Может быть, вы и правы, но насчет моего влияния в театре вы во всяком случае ошибаетесь.
Дюринг (играет бурный аккомпанемент и поет при этом тонким, скрипучим голосом):
«О смерть, о смерть, и в этом замке, как в бедных хижинах, живет она!» (прерывает себя) Ах, нет, это хор. Мне хотелось сыграть это вам потому, что это очень удалось мне. А, вот входите вы. (Аккомпанирует себе и поет разбитым, старческим голосом):
«Что пережил я в этот час, — то тени утра.
Духи злобы в моих скитаньях
Сердце мне терзают;
Глаза мои давно уже бесслёзны.
О, дай же мне хоть раз облобызать
Любимые седины!» (Прерывает себя). Ну? (Жерардо не отвечает. Говорит с бешенством) Эти жалкие, анемичные недоноски, которых считают теперь гениями! Эти филистеры, которые застыли на технике, приобретенной добрых два десятка лет тому назад! Филистеры всегда и везде — в нищете и в славе. Они утоляют голод из поваренной книги! Вместо того, чтобы творит жизнь, они делают искусство: они музицируют для художников, а не утоляют голод людей! Слепые, ограниченные однодневки! Молодые старики, которых испепелило солнце Вагнера! (страстно хватает Жерардо за руку) Когда я вижу художника, знаете ли вы, что я делаю первым долгом?
Жерардо (отступая назад)
Что же вы делаете?
Дюринг (щупает у него на левой руке пульс)
Я беру его вот здесь! Видите ли, вот здесь! И если здесь ничего нет... — Слушайте, однако, дальше (перелистывает). Я вам сыграю не весь монолог, вам ведь некогда. Вот сцена третья, конец первого акта. Сын поденщика, который вырос вместе с вами в замке, вдруг неожиданно приходит к вам. Это, понимаете, после того, как вы только что распростились с вашей матушкой. (Быстро читает по партитуре). — Демон, кто ты? — Можно войти? (к Жерардо) Это она говорит (читает дальше) Да, это я. Он умер, твой отец? Там он лежит (играет и поет высокой фистулой):
Мои волосы гладил он часто
И был нежен со мной он всегда,
О горе, да, это смерть,
Глаза его закрыты...
(прерывает себя и с торжеством смотрит на Жерардо)
Вот это музыка, неправда ли?
Жерардо
Д-да, пожалуй...
Дюринг (берет два аккорда)
Разве это не выше, чем «Зеклингенские трубы»?
Жерардо
Знаете, ваше доверие ко мне заставляет меня быть откровенным. Я не могу себе представить, чтобы мои хлопоты за вас могли увенчаться успехом.
Дюринг
Другими словами, вы хотите сказать, что моя музыка устарелая?
Жерардо
Наоборот, я сказал бы скорей, что она модерн.
Дюринг
Да, да, я хотел сказать — модерн. Извините меня, я обмолвился. В моем возрасте такая обмолвка простительна. Один директор пишет мне: мы не можем поставить вашей оперы, музыка слишком устарелая, — а другой пишет: мы не можем ее поставить, потому что она слишком современна. В переводе и то и другое значит: мы не хотим вашей оперы, потому что на вас, как на композитора, нет спроса на рынке.
Жерардо
Я только певец, я вовсе не критик. Если вы хотите, чтобы вашу оперу поставили, вам бы лучше всего обратиться к тем, которым платят за то, чтобы они знали, что хорошо и что плохо... Уверяю вас, мое мнение в этих вопросах ценят настолько же мало, насколько высоко ценят меня, как певца.
Дюринг
Дорогой мой, поверьте мне, я тоже не очень-то ценю ваше мнение. Какое мне до него дело! Я знаю, какие знатоки эти тенора! А играю я вам свою оперу только для того, чтобы вы сказали: я хочу спеть Германа, я хочу спеть Германа!
Жерардо
Но это не поможет. Я должен петь то, что от меня требуют: я связан контрактом. Вы целую неделю ходили под моими окнами, но с каждым лишним днем ваше скитание все больше теряло свой смысл. Если я не уеду с ближайшим поездом, я прямо погиб. Кто потом возьмет нарушившего контракт артиста? Я — в цепях, связанный крепче, чем извозчичья кляча. Для совершенно посторонних людей, которые просят у меня материальной помощи, у меня всегда открыт кошелек, и я ежегодно, как выкуп за свое счастье, трачу большие суммы на благотворительные дела. Но когда от меня требуют хоть малейшего участия моей личности, то я бессилен, — я раб контракта. Покуда на вас, как на композитора, еще нет спроса, я не могу петь вашего Германа.
Дюринг
Послушайте еще немножко, вам самому захочется петь эту партию.
Жерардо
Ах, если бы вы знали, как много на свете такого, чего мне хочется и от чего приходится отказаться! И как много такого, за что приходится браться без малейшего желания! И из этих двух возможностей, и только из них состоит вся моя жизнь, вся жизнь! Вы вот всю жизнь были свободным человеком, — как вы можете жалеть о том, что не попали на рынок? И почему вы собственно не попали туда?
Дюринг
Это торгашество, эти крики, эта грязь и низость, — я сто раз пробовал.
Жерардо
Нужно делать только то, что умеешь и никогда не брать на себя непосильной ноши.
Дюринг
Но ведь хочется ко всему присмотреться, все изучить.
Жерардо
Нужно изучать только то, что можешь изучить... Кто поручится, что и с вашей оперой у вас не вышло точно так же?
Дюринг
Милостивый государь, я настоящий композитор!..
Жерардо
Вы хотите сказать, что вы всю свою жизнь и все силы отдали на писание опер?
Дюринг
Да, всю жизнь...
Жерардо
И у вас теперь ничего не осталось в жизни, как только добиться постановки?
Дюринг
Ничего больше.
Жерардо
Те композиторы, каких я знаю, поступают как раз наоборот. Оперы они пишут само собой, а все свои силы тратят на то, чтобы проводить оперы на сцену.
Дюринг
Ну, таким господам я не завидую...
Жерардо
Не завидуете?, Это, друг мой, взаимно. Надо же быть чем нибудь... Назовите мне хоть одного знаменитого человека, который бы в этом смысле не взялся за ум. Если не быть композитором, так надо сделаться чем нибудь другим и нечего по этому поводу приходить в отчаяние... Я, раньше чем сделаться певцом на Вагнеровские роли, занимался другим делом и был вполне доволен им. Не от нас зависит, чем мы призваны быть на этом свете. Иначе каждый мог бы достичь, чего угодно. Знаете ли, чем я был, пока у меня открыли голос? Я был помощником у обойщика. Вы знаете, что это значит? (жест) Я наклеивал клейстером обои на стенах. Я никогда не скрываю своего низменного происхождения... Представьте себе, что я в один прекрасный день вдруг вбил бы себе в голову мысль переменить ремесло обойщика на ремесло артиста. Вы знаете, что со мной за это сделали бы?
Дюринг
Вас упрятали бы в сумасшедший дом.
Жерардо
И были бы правы. Кто не удовлетворяется тем, что он есть, тот губит всю свою жизнь. Здоровый человек делает то, в чем ему сопутствует счастье. Если же счастья нет, то он выбирает другое дело. Вы вот ссылались на мнение о вас ваших друзей; но это ведь так но трудно получить от друзей признание, которое их авторам ничего не стоит. С пятнадцати лет мне платили за каждый мой шаг, и я читал бы позором, если бы мне пришлось сделать что нибудь даром. А у вас пятьдесят лет бесплодной борьбы! Самую упрямую голову это должно было отрезвить и убедить в полной тщетности ее мечтаний. Подумайте, что вы извлекли из своей жизни! Это было сплошное мотовство, преступная расточительность. Каких нибудь необыкновенных целей у меня никогда не было, но я могу вас уверить, профессор, что с самого раннего детства у меня никогда не было столько свободного времени, чтобы целую неделю слоняться под окнами. И подумать только, что это приходится делать в старости, имея седую голову на плечах! Про себя скажу, что у меня никогда не хватило бы для этого силы воли.
Дюринг
Но с такой оперой в руках! И я делаю это не для себя, я делаю это для моего искусства!
Жерардо
Вы переоцениваете искусство... Дело в том, что искусство — это совсем не то, что о нем думают люди.
Дюринг
Для меня это — высшее, что есть на земле.
Жерардо
Ну... так думают все, для кого подобный взгляд выгоден. А в сущности мы, художники — предмет роскоши для буржуазии; она его оплачивает и обе стороны торгуются при этом во-всю. Если бы вы были правы, то как была бы возможна постановка «Валкирии», содержание которой должно бы оттолкнуть публику? А когда я пою Зигмунда, то самые заботливые матери приводят своих 13-ти и 14-ти-летних дочерей. И я, находясь на сцене, совершенно ясно сознаю, что никто во всем зрительном зале не вдумывается в сущности в то, что происходит у нас, на сцене. Если бы публика вдумывалась, если бы зрители замечали это, то они разбежались бы... Они это и делали — пока опера была новинкой, теперь же они привыкли и научились игнорировать; они не замечают этого точно так же, как не замечают воздуха, которые отделяет их от сцены. Вот он, настоящий смысл того, что вы называете искусством. Вот чему вы отдали в жертву пятьдесят лет своей жизни! А мы, художники, поступаем наоборот: наша единственная задача — каждый вечер отдавать себя в жертву платящей публике. Материальные интересы стерегут нас на каждом шагу. Каждое дыхание наше принадлежит публике. И оттого, что мы продаем себя за деньги, никогда нельзя решить окончательно — надо ли за это еще больше поклоняться нам или еще больше презирать? Вы подумайте — как мало народу пришло вчера в театр для того, чтобы послушать мое пение, и как много таких, которые пришли поглазеть на меня совершенно так, как они глазели бы на китайского императора! Знаете ли вы, к чему в сущности сводятся художественные потребности публики? Кричать браво, бросать цветы и венки, запастись темой для разговора, показать себя другим, охать и ахать, иногда выпречь лошадей из кареты артиста — вот реальные потребности, которым я удовлетворяю. И если мне за это платят полмиллиона, то зато я доставляю хлеб целому легиону извозчиков, писателей, портных цветочных торговцев, содержателей кафэ и т. д. И золото постоянно течет и находится в обороте. Оно как кровь течет по жилам и возвращается. Молодые барышни находят женихов, старые девы выходят замуж, жены попадают в объятия друга дома, а бабушки приобретают неисчерпаемый запас для болтовни. Прибавьте сюда несчастные случаи и преступления: у кассы задавили на смерть ребенка, у какой-то дамы украли порт-монэ, какой-то господин в театре заболел острым помешательством — а на всем этом зарабатывают врачи и адвокаты... (кашляет) А тут еще завтрашний Тристан! Я рассказываю вам все это не из тщеславия, а для того, чтобы исцелить вас от вашей грубой ошибки. Чтобы узнать чего стоит человек, надо брать меркой жизнь, а не внутренние убеждения, те убеждения, которые складываются после долголетнего копания в собственно душе. Я ведь тоже не выходил на рынок, меня отыскали другие... Непризнанных гениев не бывает. И неправда будто мы владыки своей судьбы, — человек, от самого рождения обречен на рабство!
Дюринг (перелистывая партитуру)
А вот... послушайте, я сейчас сыграю вам первую сцену второго акта. Сцена представляет красивый парк, знаете — как на знаменитой картине «Embarquement pour Cythère»...
Жерардо
Но я же говорю вам, что у меня нет времени! И что я узнаю из нескольких случайных отрывков?
Дюринг (медленно сворачивает партитуру)
Вы обо мне все-таки слишком низкого мнения, сударь! Не забудьте, однако, что не всем так незнакомо мое имя, как вам! Меня знают и обо мне упоминают. Даже у Вагнера в его сочинениях нередко упоминается обо мне. И знаете, умри я сегодня — завтра-же я попал бы на сцену... Это несомненно, и тогда моя музыка нравилась бы и вам также. Мой берлинский издатель пишет мне каждый день: когда же, наконец, вы умрете?
Жерардо
Я скажу вам только одно: — еще нигде нет действительной потребности в новой опере. Все художественные предприятия, все художники, да и почти вся публика относятся еще к новой музыке враждебно. Если вы хотите попасть на сцену, то напишите что нибудь такое, что совершенно, до мелочей было бы похоже на современную музыку. Ограничьтесь простым копированьем, составьте оперу из всех вагнеровских опер, и тогда у вас много шансов на то, что вас поставят. Мой колоссальный успех вчера может доказать вам, что старая музыка будет властвовать еще многие годы. И я смотрю на дело так же, как всякий другой артист, как всякий директор, как и платящая публика: зачем мне без особой нужды брать еще новую музыку, когда и со старой столько хлопот?
Дюринг (протягивает ему дрожащую руку)
Я боюсь, что я уже слишком стар, чтобы учиться красть. С этими вещами надо начинать в юности, а позже им научиться нельзя...
Жерардо
Верьте мне — я не хотел вас обидеть. Но, дорогой друг мой, если я вам... ведь вы ведете суровую борьбу с жизнью... (очень быстро). Я вот как раз неожиданно получил лишних пятьсот марок...
Дюринг (смотрит на него изумленно и быстро направляется к двери)
Нет, нет... прошу вас, не надо... не говорите об этом. Нет... нет... нет. Не для этого я пришел сюда... Знаете ли, один очень умный человек сказал мне когда-то: «добродушия много у всех их». Нет, я не стал бы играть вам свою оперу для того, чтобы выжать из вас несколько марок. Для этого я слишком люблю свое детище! (уходит в среднюю дверь).
Жерардо (провожает его до двери)
О, пожалуйста, мне было очень приятно.