О посмертии нам сообщено очень мало, и это не случайно. Всякий раз, когда встречаешь подробные и/или очень уверенные описания, «как оно все там устроено» – стоит сверяться с Писанием.
Но, опасаясь суеверных и фольклорных представлений о посмертном бытии, мы порой впадаем в другую крайность. Иногда можно услышать: мол, сама вера в жизнь после смерти – это «народное богословие», христианство не знает существования души отдельно от тела, мы чаем телесного воскресения мертвых и жизни будущего века, а не посмертного бытия в виде бессмертной и бестелесной души – и так далее. Само представление о посмертном бытии души без тела описывается как что-то маргинальное и суеверное.
Бесспорно, мы чаем телесного воскресения, и в жизни будущего века, по втором пришествии Христовом, будем в телах.
Но это вовсе не отменяет некоего «промежуточного периода» нашего бытия. Бестелесное существование после смерти, между нашей личной смертью и всеобщим воскресением, неоднократно подтверждено в Писании.
Во-первых, вспомним обещание Христа разбойнику: «Ныне же будешь со Мною в раю».
Не «воскреснешь в последний день», а «ныне же будешь в раю».
Определенно без тела: тело казненного сняли с креста и, скорее всего, сожгли в долине Еннома, она же Геенна, где обычно жгли трупы преступников, неопознанные тела и мертвых животных.
Во-вторых, вспомним радостную и нетерпеливую надежду Павла: «Ибо для меня жизнь – Христос, и смерть – приобретение… имею желание разрешиться и быть со Христом, потому что это несравненно лучше…» (Флп. 1:21,23).
Это тоже явно не о жизни будущего века, а о пребывании с Христом сразу за порогом смерти. Из этого, кстати, видно, что идея посмертного существования души не была чужда иудеям: Христос не говорил и не учил об этом специально, но Павел не сомневается, что после смерти не исчезнет до всеобщего воскресения, а душой будет с Ним.
В-третьих, вспомним притчу о богаче и Лазаре. Конечно, это притча, а не документальный репортаж с того света: но важно здесь, что, как мы снова видим, идея жизни после смерти не смущает иудеев. Слушатели не говорят Христу: что это, мол, за новое учение, известно же, что после смерти мертвые просто исчезают и вернутся лишь во всеобщем воскресении? Нет, их религиозному сознанию мысль о загробном бытии не чужда.
В-четвертых, перечитаем слова из Первого Послания Петра о проповеди Христа в аду:
«Христос, чтобы привести нас к Богу, однажды пострадал за грехи наши, праведник за неправедных, быв умерщвлен по плоти, но ожив духом, которым Он и находящимся в темнице духам, сойдя, проповедал, некогда непокорным ожидавшему их Божию долготерпению, во дни Ноя, во время строения ковчега, в котором немногие, то есть восемь душ, спаслись от воды».
Какой был бы смысл проповедовать душам, лишенным бытия: не осознающим себя, не слышащим, не способным ничего в себе изменить?
Наконец, и в Апокалипсисе души убиенных за Христа обращаются к Нему с вопросом: сколько ж можно, когда Ты уже это прекратишь и воздашь за нашу кровь?
Да, чаще Писание говорит о воскресении в конце времен. Это чаемый, желанный конец всякой боли, всякого разделения, новое соединение души с преображенным телом. Начало невиданной полноты бытия, какой не знаем мы ни в этой жизни, ни в бестелесном пребывании после смерти.
Это полнота. Но до полноты есть и предшествующие ей ступени.
Точно не по-христиански (и, возможно, против этого и направлена критика «жизни после смерти») выглядит детальное «обустраивание» в своих помыслах посмертного бытия, где есть место всему: хорошему климату, встрече с умершими родными, друзьями и домашними питомцами, легкой и приятной жизни… нет только Христа. Ни живой встречи с Ним, ни желания этой встречи. Христос становится чем-то вроде сторожа на входе, мимо Которого надо поскорее пройти, чтобы попасть в чудесный рай, где всегда лето и все близкие живы.
Вот это точно не по-христиански. Ведь рай и райская радость – это для нас Он Сам. И все остальные радости, вроде встреч с ближними (которые, кстати, могут оказаться для нас весьма неожиданными) – в Нем и через Него.
Убери Христа из рая – и рая не будет.
Часто говорят: мы можем удивиться и огорчиться, встретив в раю каких-то неприятных нам людей.
Иногда из этого даже делают вывод: поэтому важно терпеть неприятных людей и смиряться с ними уже здесь – так сказать, тренироваться на случай, если в рай попадешь.
Но могут ли быть в Царстве Божьем «неприятные люди»? Ведь каждый райский житель, какую бы он ни носил одиозную фамилию, какими бы «подвигами» ни прославился, как бы лично нам ни насолил, – человек, соединенный с Христом живой любовью и покаянием.
На каждого из них можно целую вечность смотреть с непреходящей радостью, ибо ничего прекраснее этого нет на свете.
И перед этой красотой, перед этой любовью меркнет, блекнет и исчезает, яко не бывшая, любая земная неприязнь.
Есть расхожее благочестивое мнение, приписываемое Паисию Святогорцу:
«Бог забирает каждого человека в наиболее подходящий момент его жизни… так, чтобы спасти его душу. Если Бог видит, что человек станет лучше, Он оставляет его жить. Однако видя, что человек станет хуже, Он забирает его, чтобы спасти».
Эта мысль, на мой взгляд, звучит сомнительно. Не только потому, что нам не дано знать смысл чужих болезней, страданий и смертей и любая попытка «разъяснить» чужое горе неизбежно выглядит пустой спекуляцией или высокомерным морализаторством. Но кроме этого, идея, что «каждый умирает в самое подходящее для него время», явно противоречит Писанию.
Откроем Евангелие. Умирает двенадцатилетняя дочь Иаира. Господа просят ее воскресить. Отвечает ли Он: «Нет, не просите, Я забрал ее в самое лучшее время»? Нет, Иисус воскрешает девочку. Неужели Он по просьбе родных избрал ей худшую долю? А сыну наинской вдовы? А Лазарю?
В Деяниях апостолов Павел воскрешает юношу, выпавшего из окна. Неужели апостол противоречит воле Христа, пожелавшего забрать этого юношу в самый подходящий для него момент? И если так, чьей же силой он воскрешает?
Да, Бог может внезапной смертью остановить человека, находящегося на гибельном пути, чтобы не дать ему окончательно погубить свою душу. На мой взгляд, об этом – история Анании и Сапфиры. Но это одна из множества возможностей, а не постоянный Его образ действий.
Думается, точнее было бы сказать, что смерть может явиться к нам в любой момент (иначе зачем мы молимся, чтобы не постигла нас неожиданная смерть?), но Господь будет искать и найдет доброе в нас, в каком бы состоянии мы ни умерли. Найдет, к чему в нас обратиться, что может Ему откликнуться, что можно сохранить для жизни вечной. Не будет такого, что человек умер, а Бог не увидел в нем ничего Своего.
И утешение и упование наше не в том, что в какой-то миг мы станем «достаточно хороши» и сможем безбоязненно предстать перед Ним, – а в том, что, когда бы это ни случилось, Он, любящий и милосердный, сможет разглядеть в нас что-то хорошее. Что-то Свое.
Это не гарантия спасения (ведь человек может не согласиться с Богом) – но это надежда. Лучше надеяться на милосердие Божье, чем на свою «хорошесть» и на какой-то «подходящий момент».
Логичная мысль, что после смерти невозможно исправить свою жизнь (что верно, то верно – раз ты умер, земную жизнь уже не изменишь!), в церковной традиции трансформировалась в другую, уже совсем не такую логичную: якобы после смерти невозможно измениться. Умер – и все, застыл на всю вечность, как муха в янтаре. Отсюда яростное отрицание возможности посмертного покаяния и изменения к лучшему, которые, судя и по Писанию, и по Преданию, вполне возможны.
Такое чрезмерное устрожение лишает смысла и слова апостольского послания о том, что Христос проповедовал мертвым в аду (зачем проповедовать тем, кто все равно не может измениться?), и наши церковные молитвы за умерших.
Но, как мы знаем из истории Евы, устрожение запрета никакой пользы не приносит – даже наоборот.
Если допустить, что в вечности невозможны перемены, то вечность превращается в зависший компьютер, в бесконечно тянущуюся, сводящую с ума единственную ноту. Невозможным делается и исцеление, и Богопознание, и возрастание в Боге: ведь, как ни крути, все это изменения к лучшему.
Вообще получается, что встреча с Богом не дарит, а отнимает – причем отнимает нечто базовое, фундаментальное. Человек теряет способность узнавать и понимать новое, осознавать свои ошибки, сожалеть о прошлом, у него уже не могут возникнуть новые чувства или новые желания. Он застывает, словно превращается в плоскую неподвижную картинку.
Встреча с Благом лишает блага и отнимает возможность измениться ко благу.
Возможно ли это?
Есть у нас в православном Молитвослове одна молитва – благодарственная по причащении, а в этой молитве, среди множества благодарственных слов, одна строчка. Твержу ее про себя, когда мне бывает грустно.
Это молитва святого Симеона Метафраста. А строчка такая: «Очищай, омывай и устрояй меня; украшай, вразумляй и просвещай меня…»
Какая чудесная просьба! Вся основанная на вере, на ощущении Божественной любви. Строчка, в которой явственно соединяются порыв Бога и человека навстречу друг другу. В ней пять насущных просьб – и одна сверх нужды, необязательная, всецело полагающаяся лишь на стремление Бога к человеку.
Очисти и омой – с этим понятно: ничто нечистое не войдет в Царство Небесное. Молимся, чтобы Он помог нам стать такими, какими мы могли бы быть с Ним.
Устрой, вразуми, просвети – тоже мольба о насущном. Пожалуйста, сделай так, чтобы я обернулся к Тебе, чтобы смотрел на Тебя, чтобы понял, как важно быть с Тобой! Просьба о том, чтобы Господь был нам попутчиком на пути к Нему же.
И еще одна: укрась меня…
В одной этой просьбе – целое богословие спасения. Предчувствие того, чего на самом деле желает Господь, как Он хочет обращаться с человеческой душой.
Ему мало просто очистить и омыть. Мало устроить, вразумить и просветить. Мало просто довести до Себя и поставить душу перед Собой. Он хочет дать от Себя и сверх этого, ибо украшение – это всегда то, что «сверх», что необязательно, но желанно для Любящего.
Укрась меня – это первый шаг уже не к Царствию, а в Царствии Божьем. Это не сведение к нулю всех прегрешений: их уже нет – не украшают то, что сперва не омыли и не очистили. Здесь чистейшая любовь, которая дает с избытком, потому что хочет дарить и любоваться. В этой просьбе – вся красота Небесного Иерусалима, в ней обещание, что вошедших в Царствие ждет больше, чем можно вообразить.
Господь одевает нас в белые одежды праведности, но этого Ему мало; еще Он желает заткать эти одежды золотом небесной красоты.
И посмотрите – Он хочет, чтобы уже сейчас мы знали и просили об этом. Впрочем, ведь и в Евангелии Господь говорит: «Я пришел для того, чтобы имели жизнь и имели с избытком» (Ин. 10:10).
Таков Он – всегда дает больше, чем мы просим, даже больше, чем можем себе представить.
Как же любит Он нас, если каждую подходящую к Нему душу, грязную и мутную, хочет не просто очистить и просветить, но украсить и любоваться ею.
Он не хочет, чтобы мы ждали спасения, как трепещущие рабы ждут избавления от наказания. Он хочет поставить нас перед Собой, чтобы любоваться нами и чтобы у нас перехватило дух от восторга и благодарности. Он спасает, зная: первая минута новой жизни наступит тогда, когда мы, выплакавшись обо всех своих ранах и грехах, впервые улыбнемся в ответ на Его улыбку – и соединимся с Ним в радости.
Его прощение – не окончание пути, а начало нового бытия; и первый, предугаданный нами, Его дар в этой новой жизни – красота, о которой здесь невозможно и мечтать.
Каждый человек – точка, из которой возможен Большой Взрыв и создание новой Вселенной.
У каждого есть талант, но не каждому удается пустить его в ход.
Если говорить языком притчи: представьте себе верного раба, которому господин дал талант. Раб хотел бы пустить его в дело, но враги господина напали на него, избили, изранили, связали и посадили в темницу. Как ни рвался раб из пут – связан был крепко, и данный ему талант не принес никакой пользы.
Что сделает господин, когда вернется? Накажет раба, как «утаившего талант»? Или освободит, исцелит, утешит и все-таки даст возможность проявиться, показать себя… стать собой?
Мы даже представить не можем, сколько талантов погибло, потому что руки у людей были связаны условиями жизни. Сколько прекрасного умерло, не родившись. Сколько людей не доросли до самих себя не по своей вине. Как мало, по сути, можем мы явить из того, что нам дано.
Верю и надеюсь, что вернувшийся Господин отпустит измученных на свободу и даст им возможность проявиться во всей полноте, чтобы ни один Его дар не пропал втуне вопреки Его воле и воле самого человека.
И Царство Небесное – не мертвый янтарь, в котором души застывают раз навсегда для неизменной вечности. Это бытие, в котором под Его любящим взором человек раскрывается в невообразимой до того красоте и полноте, как принесенная с мороза в дом невзрачная ветка с почками распускается спрятанной зеленью листьев.