— Muy complicado[12], — сказал Дики.

В этот момент мы продирались сквозь толпу, собиравшуюся два раза в неделю на этой огромной, мощенной булыжником площади Мехико, которая в такие дни превращалась в самый большой рынок города под открытым небом. Я отчитывался перед Дики о своей поездке к Паулю Бидерману. И отчет, и поход на рынок — у Дики это называлось «сочетать приятное с полезным».

— Жуть, как muy complicado, — задумчиво повторил Дики. Он всегда впадал в такую задумчивость, когда не понимал чего-нибудь.

— Очень? Нет, — не согласился я. Я считал историю, рассказанную Бидерманом, обескураживающе простой, слишком простой, но никак не запутанной.

— Бидерман всю ночь прячется в этом чертовом бассейне в обнимку с ружьем? — с подчеркнутой иронией спросил Дики. — Конечно, чего ж тут запутанного? — Он только что перестал обкусывать ноготь на мизинце и теперь изучал его. — Ты мне не сказал, веришь ты в эту галиматью или нет.

Солнце палило нещадно, на востоке громоздились кучевые облака, влажность становилась невыносимой. Мы шли вдоль ряда торговцев старьем — от старых автомобильных свеч до фальшивых нацистских медалей. Дики остановился взглянуть на разбитую глиняную статуэтку, возле которой от руки было написано, что это древней ольмекской работы. Дики взял ее в руки и стал рассматривать. Для настоящей она выглядела слишком новой, но и множество черепков в Национальном музее выглядит также.

Дики передал статуэтку мне и двинулся дальше. Я поставил ее на место среди прочего хлама. У меня и без того в жизни хватает битых черепков. После этого я застал Дики за разглядыванием посеребренных браслетов, их была целая корзинка.

— Надо набрать в Лондон маленьких подарков, — объяснил он мне.

— А что тебе в рассказе Бидермана кажется непохожим на правду? — поинтересовался я у Дики.

— Нечего устраивать мне экзамены, — отрезал он.

Дики очень сожалел, что находится в данное время в Мексике. Ему сейчас хотелось бы быть в Лондоне, чтобы позаботиться о своем кресле в конторе. Исходя из своих превратных представлений, он винил меня за эту ситуацию, хотя, видит Бог, никто не помахал бы ему на прощанье с большим удовольствием, чем я.

Он начал торговаться с индейцем за эти изделия народного промысла. После серии предложений и контрпредложений Дики согласился купить шесть браслетов. Он присел и начал с сознанием ответственности момента перебирать один за другим все браслеты в корзинке. Наконец он отобрал шесть лучших.

— Я спрашиваю тебя, во что ты веришь и во что не веришь, — не унимался я. — Черт побери, Дики, ты ведь начальник. Я хочу знать, что ты скажешь.

Сидя по-прежнему на корточках, он посмотрел на меня исподлобья тем взглядом, от которого трепетали сердца наших машинисток. Он понимал, что я провоцирую его на ответ, на выражение собственного мнения.

— Ты думаешь небось, что я прохлаждался в Лос-Анджелесе, убивал время и тратил казенные деньги, да?

Из Лос-Анджелеса Дики вернулся одетый как голливудский актер. Вместо выцветших джинсов он теперь носил щеголеватые брюки в полоску, и еще на нем появилась зеленая рубашка с короткими рукавами типа «сафари» с кармашками для пуль на носорога.

— С чего это я должен так думать?

Удовлетворенный сделанным выбором, Дики выудил из бумажника мексиканские деньги и заплатил продавцу, потом с довольной улыбкой положил браслеты в карман рубашки.

— Я виделся с Фрэнком Харрингтоном. Ты ведь не знал, что я ездил в Лос-Анджелес на встречу с Фрэнком Харрингтоном, верно?

Фрэнк Харрингтон возглавлял нашу берлинскую резидентуру. Это был опытный ветеран Уайтхолла[13], который пользовался настоящим влиянием и в самых высоких эшелонах власти. Мне не понравилось, что Дики слинял от меня для встречи, от которой я намеренно был отстранен.

— Нет, не знал.

— Фрэнк ездил туда на сходку ЦРУ, и я изловил его там и поговорил с ним о Штиннесе. — Мы прошли до конца один ряд, и Дики повернул в обратную сторону, чтобы обойти еще один ряд, в котором по одну сторону играли всеми мыслимыми цветами фрукты и овощи, а по другую была выставлена сломанная мебель. — Другого такого уличного рынка здесь нет, — объяснял мне Дики. Это по его настоянию мы пришли сюда. — Это tiangui — индейский рынок. Сюда заглядывает мало туристов.

— Неплохо было бы прийти сюда пораньше. Ко времени ленча уже жара накатывает.

Дики пренебрежительно усмехнулся.

— Если я с утра не пробегусь и прилично не позавтракаю, то я не ходок потом.

— Надо было бы найти отель где-нибудь здесь, в городе. А то выбрали эту Куэрнаваку и мотаемся туда-сюда, только время теряем.

— Пробежаться утром пару миль — полезная штука, Бернард. Ты, я смотрю, набираешь вес. Это все от тяжелой и сытной еды.

— А я и люблю сытно поесть, — подтвердил я.

— Не превращайся в посмешище… Посмотри, какие чудесные фрукты. Посмотри на эти горы перца. Жаль, что я не прихватил фотоаппарата.

— А Фрэнку известно что-нибудь о Штиннесе?

— О Господи! Да Фрэнку в Берлине все известно, сам знаешь, Бернард. Фрэнк говорит, что Штиннес — одна из самых светлых голов у них. У Фрэнка на него толстое досье, где отражена вся его деятельность в разных странах.

Я кивнул. Фрэнк всегда говорит, что у него «толстое досье» на всех и вся — когда он вдали от своего офиса. А когда люди приходят к нему в Берлине, то «толстое досье» превращается в маленькую розовую карточку-формуляр с надписью «Обращаться в центр данных».

— Эх, старина Фрэнк, — вырвалось у меня.

Эта сторона рынка была занята едой. Здесь, казалось, жевал весь рынок. Люди ели и покупали, ели и продавали, ели и болтали между собой и даже ели, когда курили и пили. Наиболее преданные этому занятию ели сидя, для них имелись специально отведенные места. Тут были столы и стулья самых разных форм, размеров и возрастов, общее у них было только то, что в любой момент они готовы были развалиться.

Почти возле каждого торговца стоял дымящийся котел с тушенной в разнообразных сочетаниях смесью из курятины, свинины, риса и непременно всякого рода бобов. Были здесь и жаровни на древесном угле, наполнявшие воздух дымом и аппетитным запахом жареного мяса. И конечно, на каждом шагу раскатывали и готовили тортильяс, которые тут же и поедались. Пожилая женщина подошла к Дики и протянула ему тортилью. Тот смутился и начал отнекиваться.

— Она хочет, чтобы ты оценил, какое тесто, какая выпечка, — объяснил я ему.

Дики одарил женщину одной из своих самых ярких улыбок, взял тортилью и потрогал ее так, будто подбирал себе материал на костюм, а потом вернул обратно, многократно повторяя «gracias» и «adios».

— Кстати, Штиннес прекрасно говорит по-испански, — сообщил я Дики. — Тебе Фрэнк не говорил этого?

— А ты прав был насчет Штиннеса, он действительно ездил на Кубу помогать их службе безопасности. Он так хорошо там поработал, что в начале семидесятых стал заметнейшим специалистом в КГБ по карибским проблемам. Он побывал почти во всех точках, куда кубинцы посылали войска. Так что он немало поездил.

— А Фрэнк не знает, зачем Штиннес сюда приехал?

— Я думаю, ты сам на это уже ответил. Он пасет тут твоего дружка, Бидермана. — Дики взглянул мне в глаза, а когда я не ответил, спросил: — Ты согласен со мной, Бернард?

— Чтобы организовать перевод пустяковых сумм для профсоюзов или антиядерного движения? Это не работа для одного из самых способных людей в КГБ.

— Я не совсем с тобой согласен, — возразил Дики. — Центральная Америка относится к сфере самых приоритетных направлений деятельности КГБ. Ты ведь не станешь отрицать этого, Бернард?

— Я это себе вижу несколько иначе, — сказал я. — Тайное финансирование такого рода — это работа административная, это не для Штиннеса, с его знанием языков и годами работы в горячих точках.

— О, о, опять намекаешь, да? — тут же подметил Дики. — Ты хочешь сказать, что вы, ребята, у которых и языки, и опыт зарубежной работы, только время теряете за этой ерундой, с которой может справиться любой кабинетный работник вроде меня, да?

Именно так я и думал, но, поскольку я не хотел этого говорить, отрицательно замотал головой.

— Почему у него немецкая фамилия? И почему такой человек работает не в Берлине? Ему сейчас что-то за сорок — критический возраст для человека с амбициями. Почему он не в Москве, где принимаются действительно важные решения?

— Si, maestro, — медленно произнес Дики, театрально наклонив голову. Потом он несколько насмешливо взглянул на меня и прикоснулся кончиками пальцев к губам, словно пытаясь сдержать улыбку. Я, вместо того чтобы скрывать свои чувства, подсознательно встал на сторону Штиннеса — потому что и мне было сорок лет, и я тоже хотел быть там, где делается большая политика. Дики, возможно, был не силен в языках и в работе на передовой линии, но в кабинетной игре это был игрок, посеянный под первым номером[14]. — На это Фрэнк Харрингтон дал ответы. Настоящее имя Штиннеса — Николай Садов. Он женился на немецкой девушке, некоторое время они жили в Москве. Она плохо знала русский, чувствовала себя в Москве неприкаянно, и Штиннес в конце концов попросил о переводе. И они стали жить в Восточном Берлине. Фрэнк Харрингтон считает, что в Мехико Штиннес пробудет совсем недолго.

— Да, он говорил так, как будто скоро уедет. «Когда я снова вернусь в Европу» — он так сказал.

— И он говорил, что англичанка поручила ему реализацию своих дурацких замыслов, я правильно говорю?

— Более-менее.

— А мы с тобой знаем, о какой англичанке идет речь, не так ли? Значит, твоя жена руководит этой операцией. Значит, это она направила телеграмму из Берлина с указанием, которое они так неохотно выполнили. Правильно?

Я не ответил. Дики уставился на меня, сжав губы и прищурив глаза.

— Так правильно или нет? — Он улыбнулся. — Или ты думаешь, что есть другая женщина, которая заправляет делами КГБ в Берлине?

— Видимо, это Фиона, — уступил ему я.

— Что ж, я рад, что тут наши мнения сошлись, — с насмешкой произнес Дики.

Я уловил в его голосе презрение и теперь уяснил для себя, что ему так же противно работать со мной по этому заданию, как и мне с ним. В Лондоне наши рабочие отношения были терпимыми, но в такого рода делах любая незначительная трещинка постепенно оказывает свое разрушительное воздействие. Дики отвернулся от меня и проявил повышенный интерес к котлам с едой. Один из поваров открыл крышку, чтобы мы могли ощутить запах.

— Понюхай, — сказал я, — здесь столько перца, от такой еды можно одуреть.

— Умереть, ты хочешь сказать, — откликнулся Дики и быстро двинулся дальше. — И попадешь в «Таймс», в печальную хронику. — Обед у Фолькманов значительно снизил его интерес к перцу. — Да, наш друг Пауль Бидерман, я смотрю, вовсю пудрит им мозги. Придумывает всякую чушь о британских шпионах, обрывающих телефоны. Бог его знает, какой еще вздор он им рассказывает. Вот они и занервничали и послали сюда Штиннеса, чтобы он надавал тут пинков и поставил Бидермана на место.

— Это тоже Фрэнк Харрингтон сказал?

— Нет, это я говорю. Это ж очевидно. Чего тут особенно мудрить? Это, возможно, не очень важное дело. Ведь этим ребятам из КГБ приятно прокатиться в Мексику проветриться, поесть салатик с омарами, искупаться в Тихом океане, чтобы было что вспомнить. И Штиннес — не исключение.

— Я думаю иначе. Бидерман — богат и в делах удачлив. В то же время он проявляет нерешительность, слабоволие. Я не вижу мотивации его участия в их деятельности, ему же не нужны деньги.

— Ну и что? Бидерман боится за своих родственников… Может, вот здесь поедим? Мне тут нравится, и еда на вид хорошая. Вот, посмотри. — Дики прочел надпись. — Что это такое — cainitas?

— Тушеная свинина. Он подает ее с chicharrones — свиными шкварками. Бидерман не стал бы кормить такой едой своих родственников, особенно из далекого Ростока.

— Сейчас пройдем до конца ряда и посмотрим, что там есть, а потом вернемся сюда и попробуем, — предложил Дики. Он вечно удивлял меня. Только я решил, что Дики — настоящий турист гринго, как вдруг он клюет на еду в затрапезной харчевне. — Так в чем состоит твоя теория?

— Нет у меня никакой теории, — отвечал я. — В агенты попадают по-разному. Одни мечтают о социалистическом рае, другие ненавидят своих родителей, третьи — потому что их нагрели со ссудой. А некоторые просто потому, что им нужно больше денег, чем у них есть. Но обычно все начинается с возможности. Человек попадает на такое место, где становится обладателем секретов и ценной информации, и начинает думать, как бы воспользоваться этой возможностью, чтобы сделать деньги. И только потом из него получается преданный коммунистический агент. Как Бидерман укладывается в эту схему? Какие у него секреты? Какова мотивация его действий?

— Здоровье, — предположил Дики. — Забота о собственном здоровье, после автокатастрофы…

— Если б ты хоть раз видел Пауля Бидермана, то понял бы, что это звучит как хорошая шутка.

— Тогда шантаж.

— Чем?

— Что-нибудь с сексом.

— Пауль Бидерман еще и приплатил бы, чтобы о нем говорили как о сексуальном маньяке. Он ведь хочет показать себя этаким богатым плейбоем.

— Тебе сильно не нравится Пауль Бидерман, и ты позволяешь своим чувствам влиять на твои суждения, Бернард. Факт есть факт: Бидерман — агент. Ты слышал разговор двух сотрудников КГБ и знаешь, что он агент. Так что ты зря пытаешься убедить себя в обратном.

— Не в том дело. Агент-то он агент, — возразил я, — но не той категории, и человек вроде Штиннеса связываться с ним не станет. Вот это меня и озадачивает.

— Из-за своего опыта ты переоцениваешь, ставишь слишком высокие требования к личным качествам агента. Теперь взгляни на дело с их колокольни. Бидерман — богатый американский бизнесмен, местные спецслужбы поостерегутся доставить ему какую-нибудь неприятность, у него дом на отшибе на огромном пустынном берегу в Западной Мексике, от него на машине рукой подать до столицы. А морем — не слишком далеко до Владивостока.

— Переброска оружия — ты это имеешь в виду?

— Человек с репутацией большого любителя выпить, который, поддав, становится таким грубым с обслугой, что у него никто не хочет работать и он живет в доме один. Жена и дети часто отсутствуют. Удобный берег, достаточно большой причал — вполне подойдет приличных размеров катер.

— Брось ты, Дики. По масштабам Бидермана — это маленький загородный домик, куда он ездит почитать «Уолл-стрит джорнэл», поваляться и среди отдыха подумать, как сделать еще миллион-другой.

— Значит, полгода дом пустует. Штиннес и его друзья могут располагать им по своему усмотрению. Мы знаем, что с Кубы в Мексику поступает оружие, на легких самолетах его перебрасывают на Восточное побережье и дальше. Так почему бы его не перебросить через океан непосредственно из страны, где его делают?

Мы дошли до конца ряда, и Дики заинтересовался лотком с картинками. Это были семейные групповые фото и цветные литографические портреты генералов и президентов — все это в старых красивых рамках.

— Неубедительно как-то звучит, — усомнился я.

Но Дики уже составил для себя убедительный, по его мнению, сценарий. Раз есть дом, который представляет для них интерес, то не имеет значения, обладает ли Бидерман необходимыми для агента качествами и возможностями. Лондону отчет в таком духе понравится. Тут есть интрига, это в Центре любят. Есть тут и геополитика, а это — карты, цветные диаграммы. И наконец, это может оказаться правдой.

— Если неубедительно, — произнес Дики с очень большой долей иронии, — то я буду телеграфировать в Лондон, чтобы они выбросили это дело из головы.

Расправив плечи и подняв голову, он рассматривал фотографии, и я понял, что он изучает собственное отражение в застекленной фотографии. Дики был слишком тощим для своей широкой ярко-зеленой рубашки «сафари». Сейчас Дики вызывал у меня ассоциацию с леденцом на палочке.

— Дождь будет, что ли? — сказал Дики, взглянув на часы. Он купил себе и новые часы — хронометр с несколькими шкалами, с которым можно спокойно погружаться на глубину в триста футов.

— Утром редко идет дождь, даже в сезон дождей, — сообщил ему я.

— Значит, в полдень пойдет как из ведра, — заключил Дики, глядя на облака, начавшие приобретать желтоватый оттенок.

— Я пока что не могу понять, что именно нужно Лондону от этого дела со Штиннесом, — сказал я.

— Лондон хочет перетащить Штиннеса к нам, — произнес Дики так, будто только что вспомнил об этом. — Пойдем туда, где делают эту свинину? Как ты ее назвал — карнитас?

— К нам, говоришь? — Тут открывался широкий диапазон действий, начиная с попытки убедить человека бежать к нам и кончая ударом по голове и заворачиванием в ковер. — Трудная задача.

— Чем больше человек, тем больнее падает, — сказал Дики. — Ты ведь говорил, что ему сорок лет и что его обошли с повышением? Он на веки вечные застрял в Восточном Берлине. Для западных разведок Берлин — доходное место, но для их сотрудников — это дыра. Умный майор из КГБ, загнивающий много лет в Восточном Берлине, не может не нервничать и не метаться.

— Полагаю, его жене там нравится, — заметил я.

— Ну и что прикажешь с этим делать? — съязвил Дики. — Что же мне, ехать заниматься разведкой в Канаду, потому что жена любит хоккей?

— Нет, Дики, не надо.

— А этому Штиннесу надо показать, что так для него будет лучше. Фрэнк Харрингтон полагает, что у нас недурные шансы.

— Вы и об этом говорили с Фрэнком?

— А как же? Фрэнк должен быть в курсе, потому что Штиннес базируется в «Большом Б»[15]. Так что Штиннес — с подведомственной ему территории, Бернард. — Он нервно провел пальцами по курчавой шевелюре. — Самая большая трудность состоит в том, что, согласно данным проверки Центра, у Штиннеса есть восемнадцатилетний сын. Все может упереться в это.

— Господи, Дики, и ты все это знал, когда мы уезжали из Лондона? — не сразу произнес я, а лишь с некоторым трудом придя в себя после очередного удара.

— Насчет вербовки Штиннеса? Ты про это, что ли?

— Да, про это — про вербовку Штиннеса.

— Все вроде и шло к этому. — Так, значит, Дики ушел в оборону. Все он прекрасно знал, это несомненно. Мне было интересно, что он еще такое знает, но не говорит мне и не скажет, пока что-то не случится. — В Лондоне забегали и проверили его по всем учетам, какие только существуют. — Мы как раз подошли к человеку, который готовил карнитас. Дики выбрал стул покрепче и сел. — Мне — завернуть в тортилью. Жаль, свиная кожа очень толстит.

— В Лондоне такую тревогу поднимают только в случае, если пропадает сотрудник и с ним — кругленькая сумма.

— Да, но когда их обнаруживают, то не посылают старших сотрудников, вроде нас с тобой, проверять, тот ли это, — подчеркнул Дики.

— Завербовать? — произнес я, а в голове уже начали роиться мысли вокруг этого. — Такую фигуру, как Штиннес? Нам с тобой? Это ж безумие.

— Конечно, безумие, если сам работник начинает так думать, — съехидничал Дики. — По моему мнению… — Последовала пауза. — По всем оценкам… — Дики скромно улыбнулся. — У нас прекрасная возможность сделать это.

— И давно ты последний раз вербовал майора КГБ?

Дики прикусил губу. Ответ был известен нам обоим. Дики — труженик чернильницы. Штиннес — первый офицер КГБ, к которому Дики подошел на такое близкое расстояние. К тому же он его еще не видел.

— Это ведь дело Лондона — послать сюда подмогу? Нам нужно, чтобы подъехал кто-нибудь опытный.

— Ерунда, сами справимся. Еще не хватало, чтобы мне в затылок дышал Брет Ранселер. Если мы это провернем — вот будет номер! — Он улыбнулся. — Я думаю, ты не будешь просить у Лондона помощи, Бернард. Я всегда считал, что ты человек, который все любит делать сам.

— Но я не сам, я с тобой.

Наш повар возился с котлом, помешивая в нем и вылавливая подходящие куски, которые выкладывал затем на большое металлическое блюдо.

— Ты, похоже, предпочитаешь работать со своим другом Вернером, да?

В его голосе я различил опасные для себя нотки.

— Мы вместе учились в школе, — ответил я Дики, — я его так давно знаю.

— Но Вернер Фолькман не состоит у нас на службе. Мы уже несколько лет не пользуемся его услугами.

— Официально это так, — возразил я, — нона самом деле он время от времени работал на нас…

— Потому что ты даешь ему работу, — в пику мне заметил Дики, — и не делай вида, что его нанимает наш департамент.

— Вернер — отличный знаток Берлина.

— Ты тоже знаешь Берлин. И Фрэнк Харрингтон знает Берлин. И наш друг Штиннес знает Берлин. Так что нет недостатка в людях, которые хорошо знают Берлин, и это не повод давать работу Вернеру.

— Вернер еврей. Он родился, когда в Берлине правили нацисты. Вернер инстинктивно видит в людях то, о чем нам еще только предстоит узнать. Его знания о Берлине и берлинцах не сравнить ни с чьими.

— Успокойся. Все знают, что Вернер — твое второе «я» и посему критиковать его нельзя.

— Ты какого мяса хочешь? Можно «постного мяса», можно «чистого мяса», можно «мяса без жира», а можно «всего понемногу».

— А какая разница между…

— Не будем вдаваться в семантику. Попробуй surtido — всего понемногу, — посоветовал я, и Дики кивнул в знак согласия.

Дики, отличавшийся привередливостью в выборе пищи, обнаружил, что карнитас обычно продают в удобном соседстве с теми, кто торгует приправами и гарниром к этому блюду. Нам предложили соусы и маринованный кактус. Теперь Дики еще узнал, что тортильяс продаются на вес.

— Один килограмм, — объявил он мне, когда продавщица тортильяс, взяв с него деньги и оставив большую стопку лепешек, удалилась. — Как ты думаешь, они сохранятся, если я возьму немного с собой и угощу Дафни? — Он взял тортилью и завернул в нее мясо. — Вкусно, — оценил он, покончив с первой порцией, и, взяв еще одну тортилью, начал готовить следующую порцию. — А это что за кусочки?

— Вот эти — уши, а эти — кишки, — объяснил и показал я.

— Знаешь, когда Дафни услышит, что я ел, — ее стошнит. Наши соседи в прошлом году ездили в Мексику. Они останавливались в «Шератоне». Они даже зубы не чистили, пока им не принесут воду в запечатанных бутылках. Жаль, что я не взял фотоаппарата, а то ты меня сфотографировал бы, как я ем прямо на рынке. Постой, как это — карнитас? Надо запомнить, потом расскажу там.

— Карнитас, суртидо, — повторил я.

Дики вытер губы носовым платком, встал и окинул взглядом рыночную площадь. С нашего места я видел, как продавали пластмассовые игрушки, старые столы, зеркала в позолоченных рамках, дешевые рубашки, медные кровати, потрепанные американские журналы о кино, целую коллекцию граненых пробок от графинов, которые намного пережили сами графины.

— Да-а, — задумчиво произнес Дики, — вот это город. Пятнадцать миллионов жителей, высота семь тысяч футов, вокруг горы и над головой все время плотный смог. Где еще в мире есть столица без реки или моря и с такими паршивыми дорогами? И тем не менее это один из старейших городов мира. Нет, человеческая раса точно помешалась, ее не вылечить.

— Надеюсь, ты не думаешь, что я вот так подойду к Штиннесу и предложу ему перейти на нашу сторону?

— Я думал об этом, — ответил Дики. — Фолькманн уже знакомы с ним. Не начать ли нам с того, чтобы они сделали первый подход к нему?

— Но ведь наша контора не пользуется услугами Вернера, сам же говорил.

— Поправочка, — остановил меня Дики. — Я говорил, что знание Берлина — еще не основание прибегать к его услугам в Берлине. Вспомним, что у него в личном деле была пометка «В острых мероприятиях не использовать».

— Ну каким же ты можешь быть негодяем, Дики! — не выдержал я. — Ты имеешь в виду эти сигналы об утечке информации в семьдесят восьмом году? Но ты ведь прекрасно знаешь, что с Вернера сняты все подозрения!

— Да, это все твоя жена, — согласился Дики, и вдруг на его лице вспыхнуло негодование: он разозлился из-за того, что никогда не подозревал Фиону в передаче секретов и теперь, как я понял, увидел во мне не главную жертву Фионы, а человека, помогавшего ей водить его за нос.

Небо потемнело, тут и там на нем появились облака, поднимался ветер — предвестник грозы. Жара и влажность оказывают неимоверно быстрое воздействие на органический мир. Когда мы только пришли на рынок, воздух благоухал сладким ароматом свежих овощей и фруктов, а теперь этот аромат уступил место гнилостному запаху испортившихся, побитых и раздавленных плодов.

— Да, это было делом рук моей жены, и Вернер тут совершенно ни при чем.

— Если бы ты внимательно слушал меня, то услышал бы, как я сказал: у Вернера была пометка в личном деле. А что она сейчас есть, я не говорил.

— И теперь ты будешь просить Вернера, чтобы он завербовал тебе Штиннеса?

— Я думаю, что лучше поговорить с ним на эту тему тебе, Бернард.

— Он сейчас здесь на отдыхе, — напомнил я ему. — У него нечто вроде второго медового месяца.

— Да, ты говорил мне, — согласился Дики. — Но, по моему мнению, они немного устали друг от друга. Если бы ты проводил свой медовый месяц — первый ли, второй или третий, — разве бы ты стал ходить вечерами в какой-то занюханный немецкий клуб, находящийся где-то на отшибе?

— Мы с тобой этого клуба не видели, — подчеркнул я. — А вдруг это потрясающее место?

— Мне нравится, как ты это сказал. Хоть на пленку записывай, как это у тебя вышло — «потрясающий». Да, возможно, это ответ Мексики на «Дворец Цезаря» в Вегасе или на парижский «Лидо», но я не советовал бы ставить на него. Все-таки если бы я проводил свой второй медовый месяц с этой восхитительной Зеной, то выбрал бы Акапулько или, может быть, разыскал какой-нибудь пустынный пляжик, где мне никто не мешал бы. И уж точно не стал бы брать ее в «Кронпринц» — смотреть, как проходит турнир по бриджу.

— Но обернулось так, что тебе никуда не надо ехать с восхитительной Зеной, — попридержал я Дики. — Помнится, ты говорил, что она тебе не нравится. И еще помню, ты говорил, будто тебе хватило бы с ней и одного медового месяца.

С желтого, цвета серы, неба донеслись медленные раскаты грома — увертюра к большой грозе.

Дики засмеялся.

— Должен признаться, я сказал это необдуманно, — заявил он. — Но тогда я был только что из дому. Теперь же, когда я уже давно вдали от него, Зена с каждым днем кажется мне все привлекательнее и привлекательнее.

— Ты полагаешь, что их беседа со Штиннесом о прелестях западной демократии и свободного мира вдохнет в Фолькманов новый интерес к жизни? — сыронизировал я.

— Да — несмотря на твой сарказм. Ну а почему бы тебе не сделать им такое предложение и не посмотреть, как они на это откликнутся? О, ты взгляни вон на тех детишек, осла и старика в сомбреро! Такая фотография принесла бы где-нибудь первую премию. Нет, дурак я, не захватил фотоаппарат… Американцы что хотят делают с этим песо… Так вот, я думаю, что ты должен предложить им это, Бернард. Поди к Вернеру, как следует поговори с ним, а потом он может сегодня же сходить в «Кронпринц» и посмотреть, нет ли там Штиннеса.

Он остановился посмотреть, как делают chiles rellenos — набивают мясным фаршем крупные стручки перца, потом в каждый добавляют большую столовую ложку мелко нарезанного перца же, потом как следует прожаривают и заливают томатным соусом с чесноком. Меня стало подташнивать от одного вида.

— Вернер должен знать, что Лондон может предложить Штиннесу. Я полагаю, что это может быть, скажем, большая первоначальная сумма денег, определенный оклад, обговоренные контрактом размеры дома, который будет предоставлен, тип автомобиля и тому подобное.

— Это так делается? — удивился Дики. — Чем-то напоминает брачный контракт.

— Обычно они так предпочитают, потому что в Восточной Европе нельзя купить дом, они не знают цен на автомобили и так далее. Поэтому они хотят иметь четкое представление о том, что они будут иметь.

— Лондон заплатит, — сказал Дики. — Им нужен Штиннес, он очень им нужен. Это, конечно, между нами, Вернеру Фолькману этого не надо говорить. — С видом заговорщика он прикрыл ладонью рот. — Будут выполнены любые разумные требования Штиннеса.

— Так что же Вернер должен сказать Штиннесу?

На булыжной мостовой, покрытой серой пылью, стали появляться темные блестящие пятна, одно за другим: начинался дождь.

— Постараемся предлагать себя ненавязчиво, как ты думаешь? — высказал Дики свое мнение.

Его жена Дафни работала в маленьком рекламном агентстве, и Дики рассказывал мне, что оно использует весьма наступательные методы, самые современные приемы продвижения товара на рынок. Иногда мне казалось, что Дики не прочь и нашу службу поставить на такие же рельсы. Предпочтительнее — под его началом.

— Ты имеешь в виду, что мы не будем инструктировать Вернера?

— По ходу дела посмотрим, рассыпчатое ли получается печенье, — ответил Дики.

Это было старое рекламное выражение. В нашем случае это означало зарыть голову в песок, зад выставить наружу и ждать взрыва.

Мое предсказание, что дождь может пойти только во второй половине дня, оказалось под угрозой: он пошел уже в самом начале второго. Дики довез меня на машине до университета, где он собирался встретиться с одним из своих друзей по Оксфорду, и там, прямо на площади, высадил меня под проливным дождем. Я обругал его про себя, но в эгоистических действиях Дики не было дурного умысла: так он поступил бы почти с любым.

Поймать такси было непросто, но, к счастью, рядом со мной остановился-таки старый белый «фольксваген» — «жучок». Внутри машина была потертой, помятой и замызганной, но свое место водитель оборудовал как кабину «боинга». Приборный щиток был инкрустирован ореховым деревом, к нему было прикреплено множество миниатюрных гаечных ключей и отверток, а также большой крашеный медальон с изображением усыпальницы Девы Гваделупской. В противоположность внешнему виду автомобиля шофер своей внешностью напоминал скорее биржевого брокера, чем водителя такси: на нем была свеженакрахмаленная белая рубашка и темно-серый галстук. Такая она, Мексика.

Из-за сильного дождя автомобили двигались с меньшей скоростью, но не с меньшим шумом. Шум больше всего исходил от двухтактных мотоциклов, автомашин с оторванными и поврежденными глушителями и гигантских грузовиков. Многие из грузовых машин были покрашены с такой тщательностью, что каждая головка болта, заклепка, гайка на колесе имели свой цвет. Здесь, на окраине, широкие бульвары уживались с развалившимися городскими стенами, на открытых пространствах паслись козы, тут можно было увидеть глинобитные хибары, кучи мусора, аляповато раскрашенные магазины, заборы из рифленой жести, обезображенные еще больше политическими лозунгами и просто ругательствами. Несмотря на дождь, пьяные валялись прямо на тротуарах, а жаровни пылали огнем, шипели и дымились.

К тому времени, как мы приехали в район, где жили Фолькманы, городской слив уже не справлялся с потоками воды, и образовались огромные лужи, которые машинам приходилось форсировать, отчего многие глохли. В воздухе стоял несмолкаемый шум от сигналов и завываний двигателей, что — и то, и другое — было следствием повышенной нервозности водителей. Наше такси двигалось медленно. Я увидел промокших насквозь и измазюканных ребятишек, предлагавших сухие и чистые лотерейные билеты, прикрытые от дождя целлофановыми пакетами. Народ побогаче разъезжал по магазинам со своими шоферами, которые одной рукой открывали своим хозяевам дверцу лимузина, а другой держали над их головами зонтик. Зену Фолькман я не представлял себе вне Сона-Роса — района, ограниченного улицами Инсурхентес, Севилья и Чапультепек, где расположились большие международные отели, шикарные рестораны, магазины с филиалами в Париже и Нью-Йорке. В переполненных кафе, которые выливаются на тротуары, можно услышать последнюю сплетню, свежий анекдот или узнать про новый скандал, которые этот неистовый город плодит в изобилии.

Зена Фолькман могла жить где угодно, конечно. Но она предпочитала жить в комфорте. Она привыкла почитать богатство и богатых так, как может научить почитать только проведенное в нужде детство. Она, словно человек, захваченный стихийным бедствием, упорно карабкалась наверх по перекладинам спасительной лестницы. За спиной у нее не было никакого особого образования, она умела читать, писать и рисовать на своем лице, а также обладала природной способностью к счету. Возможно, я в душе был несправедлив в отношении Зены, но иногда мне казалось, что за хорошую цену она пойдет на все, ибо в нее въелась эта неуверенность в завтрашнем дне, которую на всю жизнь оставляет после себя однажды пережитая бедность, а собственных денежных средств у нее не было.

Своих настроений Зена не скрывала. Даже в полном социальных контрастов Мехико она не испытывала особого сострадания к голодающим, и, как и многие бедняки, она испытывала лишь соблазн поддаться социалистической идее в одной из ее многочисленных вариаций, ибо только богатство и греховность могут себе позволить маленькую радость — исповедовать какую-нибудь элитарную философию.

Зене Фолькман было лишь двадцать два года, но значительную часть своего детства она провела у деда и бабки и от них унаследовала ностальгию по Германии прошлого — протестантской Германии аристократов и Handkuesse[16], серебряных «цеппелинов» и студенческих дуэлей. Это была kultiviertes[17] Германия передовой музыки, промышленности, науки и литературы, имперская Германия, управляемая из великого города-космополита Берлина умелыми и неподкупными пруссаками. Это была Германия, которой она никогда не видела, Германия, которой никогда не существовало.

Зена подготовилась к Kaffee-Trinken[18] очень тщательно, это было демонстрацией ее ностальгии. Тончайший фарфор, в который она наливала кофе, вилки из чистого серебра, которыми мы ели фруктовый пирог, и миниатюрные узорчатые салфетки, которые мы прикладывали к губам, — все это было составной частью типично немецкой церемонии. Такую сцену можно наблюдать в процветающих пригородах сотни западногерманских городов.

В шелковом коричневом платье ниже колен с кружевным воротником она выглядела доброй немецкой Hausfrau[19]. Ее длинные темные волосы были разделены на две косы и свернуты так, что образовывали старомодную прическу «наушники», по существу неизвестную за пределами Германии. Да и Вернер, сидевший в кресле с видом этакой дружелюбной гориллы, вырядился в светло-коричневый костюм и галстук в полоску. Я слишком хорошо понимал, что моя старая, промокшая, с открытым воротом рубашка была не совсем de rigeur[20]. То же можно было сказать и об испачканных нейлоновых брюках, на которые я невольно обращал внимание, держа на коленях чашечку с кофе.

Пока Зена находилась на кухне, я рассказал Вернеру о своей экскурсии в загородный дом Бидермана, о русских, которых мне довелось там увидеть, и об исповеди Бидермана передо мной. Вернер отреагировал не сразу. Он повернул голову к окну и смотрел туда некоторое время. На закусочном столике стояла большая пепельница, куда были аккуратно сложены осколки разбитой чашки и блюдца. Вернер переставил пепельницу на тележку, на которой стоял телевизор. С шестого этажа квартиры открывался вид на весь Мехико. Темное небо низко нависло над городом. Дождь обрушивался на улицы и дома полосами, которые можно наблюдать только во время тропических ливней. До возвращения Зены с кухни Вернер не проронил ни слова.

— Бидерман всегда был одиночкой, — наконец заговорил он. — У него есть два брата, но все деловые решения принимает сам Пауль. Ты знал об этом?

Пока что разговор шел ни о чем, но теперь здесь присутствовала Зена, и я не мог решиться начать серьезный разговор, не будучи уверен, как много можно сказать при ней.

— И оба брата участвуют в бизнесе? — спросил я.

— Старик Бидерман разделил акции на всех пятерых — двух дочерей и трех сыновей. Но все они доверили Паулю решать все вопросы, — пояснил Вернер.

— А почему бы и нет? — вступила в разговор Зена, отрезая мне кусок фруктового пирога. — Он умеет делать деньги, а остальные — только тратить.

— Ты его никогда не любил, да, Берни? — спросил Вернер. — Да, ты действительно никогда не любил Пауля.

— Я его почти не знал, — ответил я. — Он перешел потом в какую-то модную школу. Я помню его отца. Он давал мне порулить грузовиком. Мы ездили по их двору, он нажимал на газ и тормоза, а я крутил баранку. Я тогда был еще совсем маленький. Вот старика Бидермана я действительно любил.

— Такой грязный, захламленный двор был, — вспомнил Вернер — скорее для Зены, чем для меня. А может, он вспоминал это для самого себя и самому себе рассказывал. — А для нас, детей, играть там было сущим удовольствием. Будто в стране чудес. — Он принял от Зены свой кусок пирога. Ему она отрезала поменьше: хотела, чтобы он похудел. — Пауль хорошо учился. Старик гордился им, но между ними стало мало общего, когда Пауль вернулся домой со всеми своими знаниями и степенями. У старика Бидермана не было достаточного образования, он бросил школу в четырнадцать лет.

— Это был настоящий берлинец, — продолжил дальше я. — Бизнесом своим правил деспотично. Но знал по именам всех шоферов своих грузовиков и рабочих. Когда он был чем-то недоволен, то ругался на них почем зря, а когда праздновали что-нибудь — пил вместе с ними, и крепко. Они приглашали его на свадьбы и крестины, он ни одних похорон не пропускал. Когда их профсоюз раз в год организовывал пикник на природе, его всегда приглашали. Без него другие не пришли бы.

— Ты говоришь о части его бизнеса — об автоперевозках, — вставил Вернер. — Так это была лишь малая часть всего дела.

— Но с этого старик начал, и это была единственная часть его империи, к которой он был привязан душой.

На кухне запищал таймер, но Зена не шелохнулась. Таймер замолк, и мне подумалось, что женщина-индианка где-то здесь, но ей запретили входить к нам.

— На транспортных перевозках он только терял деньги, — подчеркнул Вернер.

— Ну и вот. Когда Пауль вернулся в Берлин после прохождения курса менеджмента в Соединенных Штатах, первое, что он сделал, — продал транспортную компанию и отправил отца на покой.

— Ты так об этом говоришь, Берни… Вот поэтому ты так сильно и не любишь его, да?

Я сделал пару глотков кофе. У меня стало складываться впечатление, что Зена не оставит нас одних и не даст поговорить о деле. И я продолжил разговор на отвлеченную тему.

— Это убило старого Бидермана. Когда это дело прикрыли и руководство компанией стало осуществляться из Нью-Йорка, ему незачем стало жить. Помнишь, как он, бывало, целыми днями просиживал в кафе Лойшнера и рассказывал о старых временах любому, кто готов был его слушать? И даже нам, ребятишкам.

— Сейчас такие времена пошли, — поддержал беседу Вернер. — Компаниями управляют компьютеры. Процент прибыли крайне мал. И ни один менеджер не смеет оторвать глаз от бумаг, чтобы узнать, как зовут его сотрудников. Такова цена, которую приходится платить за прогресс.

Зена взяла пепельницу с осколками. Я даже подумал, что Вернер специально разбил посуду, чтобы на короткое время освободиться от опеки Зены. Она прихватила и кофейник и вышла на кухню. Я тут же выпалил:

— Дики видел Фрэнка Харрингтона в Лос-Анджелесе. Очевидно, Дики решил попытаться вербануть Эриха Штиннеса.

Я намеревался подойти к этому вопросу не торопясь, но вышло все в спешке.

— Завербовать? — Я с интересом заметил, что Вернер тоже, как и я, несколько опешил от этого сообщения. — А какая-нибудь предыстория у этого вопроса есть?

— Ты имеешь в виду, был ли какой-нибудь разговор со Штиннесом? Сам хотел бы это знать. А из того, что мне удалось выяснить в разговоре с Дики, я понял, что решили пойти напролом.

Вернер откинулся на спинку кресла и с шумом выдохнул воздух через сжатые губы.

— И кто будет пытаться сделать это?

— Дики хочет, чтобы ты.

Я сделал глоток этого крепкого кофе. Держаться и говорить я старался без натянутости. Видно было, что в Вернере идет борьба двух чувств — возмущения и радости. Вернер безуспешно пытался снова стать штатным сотрудником нашего ведомства. Но он понимал, что выбор пал на него не потому, что там признали его способности, а вследствие того, что у него самый удобный выход на Штиннеса.

— Да, это большой шанс, — зло произнес Вернер, — большой шанс на удачу. И Фрэнк Харрингтон и все прочие, которые мазали меня грязью все эти годы, получат новый предлог марать мое имя и дальше.

— Они должны отдавать себе отчет в том, что тут мало шансов, — успокоил я его. — Но если дело выгорит и Штиннес пойдет на это — о тебе вся деревня заговорит, Вернер.

Вернер вяло улыбнулся:

— И восточная часть деревни, и западная?

— О чем это вы тут говорите? — осведомилась Зена, вернувшись с кофе. — Небось что-то об Эрихе Штиннесе?

Вернер метнул на меня взгляд. Он понимал, что я не хотел бы продолжать разговор при Зене.

— Если я пойду на это, то Зене надо знать, Берни, — извиняющимся тоном произнес он.

Я кивнул. В действительности все, что я сказал ему, он все равно расскажет Зене, поэтому пусть уж она услышит об этом от меня и при мне. Зена налила нам еще кофе и положила перед нами коробку Spritzgeback, мелкого немецкого печенья, которое очень нравилось Вернеру.

— Так вы о Штиннесе, да? — снова спросила она, взяв в руки свой кофе — крепкий и без сахара — и устроившись в кресле. Даже в этом строгом платье она выглядела очень красивой: большие глаза, белые зубы, высокие скулы слегка загорелого лица делали ее похожей на произведение ацтекских золотых дел мастеров.

— Лондон хочет включить его в свою разведывательную сеть, — сообщил ей Вернер.

— Ты имеешь в виду — завербовать, чтобы он работал на Лондон? — захотела уточнить для себя Зена.

— Одно дело, когда вербуют обыкновенных людей и делают их шпионами, а другое — когда речь идет об офицере вражеской службы безопасности, с помощью которого можно обезвредить целую шпионскую сеть.

— Примерно одно и то же, — живо возразила Зена.

— Нет, тут большая разница, — продолжал объяснять Вернер. — Когда вербуют в шпионы обычного человека, то ему рисуют всякие романтические картинки, дают все это в романтическом ореоле, он начинает чувствовать себя отважным, сильным и значительным. Но сотрудник спецслужбы, к которому подходят с вербовочным предложением, сам наперед знает все ответы на вопросы. Вербовка такого человека — очень сложная штука. Ведь приходится врать высокопрофессиональному вралю. Он циничен, непомерен в требованиях. Начать-то разговор несложно, но потом он становится скучным и обоих начинает тошнить друг от друга.

— По тому, как ты рассказываешь, — это что-то вроде развода, — заметила Зена.

— Действительно что-то есть, — согласился Вернер. — Но эта штука может быть куда более бурной.

— Более бурной, чем развод? — Зена захлопала ресницами. — Ты же только предложишь Эриху Штиннесу бежать на Запад. Что он, не может сделать этого в любой момент, когда захочет? Он и так в Мексике. Что ему возвращаться в Россию, если он этого не хочет?

Зена была очаровательно женственна и очень по-женски смотрела на мир.

— Все не так просто, как кажется, — продолжал Вернер. — Не многие страны дают возможность европейцам бежать. Моряки, которые прыгают с судов, пассажиры или члены экипажей «Аэрофлота», которые сбегают с самолета в пунктах дозаправки, члены советских делегаций, которые приходят в полицейские участки за рубежом и просят убежища, обнаруживают, что это не так просто. Даже весьма правые правительства отсылают их обратно в Россию, где им все потом объясняют. — Он попробовал печенья. — Отличное, дорогая.

— Я не смогла найти с орехами и решила взять этот сорт, с медом. Неплохое, правда? Да, а почему они не дают им возможности остаться? Надо же, отсылают в Россию! Это безобразие, — с возмущением сказала Зена.

— Русским крайне не нравится, когда привечают их беглецов, — объяснил Вернер. — Если Штиннес скажет, что он хочет остаться в Мексике, советский посол сразу же побежит к министру иностранных дел и начнет давить на мексиканские власти, чтобы его выдали.

— А Штиннес не может послать их ко всем чертям в этом случае? — спросила Зена.

— Посол скажет, что Штиннес увел кассу или что он разыскивается в Москве за уголовное преступление. И окажется, что мексиканцы вроде как укрывают уголовника. И не забывай, что кто-то должен дать перебежчику денег или предоставить работу. — И Вернер потянулся за следующим печеньем.

— Но это Мексика, какое им дело до русских? — продолжала допытываться Зена.

Но Вернер настолько увлекся печеньем, что продолжать беседу пришлось мне.

— У русских есть многообразные возможности в этой части мира, миссис Фолькман, — сказал я. — Они могут доставить мексиканцам неприятности через соседние страны, которые окажут давление на Мексику. Куба просто обязана будет это сделать, потому что ее экономика полностью зависит от советской помощи. Могут быть экономические санкции. Потом, они могут оказать воздействие в комитетах и комиссиях Организации Объединенных Наций, во всяких там ЮНЕСКО и прочих. К тому же все эти страны должны считаться с местными коммунистическими партиями, которые готовы сделать все, чего ни пожелает Москва. Правительства предпочитают не ссориться с Советским Союзом без достаточных на то оснований. И крайне редко таким основанием бывает предоставление политического убежища перебежчику.

— Здесь, однако, полно перебежчиков, — находила все новые аргументы Зена.

— Да, — согласился я. — Многим из них помогают Соединенные Штаты. Таким, например, как известные музыканты и артисты, потому что бегство таких людей создает дурную славу коммунистической системе. Потом, эти люди довольно легко зарабатывают себе на жизнь. Другие же должны иметь при себе нечто ценное — в качестве платы за въезд.

— Секреты?

— Смотря что называть секретами. Обычно тому, кто располагает информацией о деятельности советских спецслужб на территории данной страны, правительство предоставляет политическое убежище. Ради такого рода информации оно обычно готово потерпеть давление со стороны русских.

— За такую цену, — добавил Вернер, — большинство приличных русских не желают покидать родину, а эти ублюдки из КГБ — да. Если собрать вместе всех перебежчиков, то получится балетная труппа с оркестром, компания звезд спорта и огромная армия сотрудников секретной службы.

Зена взглянула на меня своими большими серыми глазами и игриво сказала:

— Значит, если ваши сведения об Эрихе Штиннесе верны, то он — сотрудник КГБ. Значит, он может предоставить секретные сведения о шпионаже на территории Мексики. Значит, ему будет позволено остаться здесь и без вашей помощи.

— А вы хотели бы остаток своей жизни провести в Мексике, миссис Фолькман? — задал я ей вопрос.

Она помолчала некоторое время, словно обдумывая поступившее предложение.

— Пожалуй, нет, — решила она.

— И он нет. Такой человек, как Штиннес, предпочел бы иметь британский паспорт.

— Или американский, — добавила Зена.

— Американский не дает права поездки за границу. Владелец британского паспорта является британским подданным, а все британские подданные имеют право покидать страну в любое время, когда им заблагорассудится. И если Штиннес надумает бежать в Британию, он должен будет представить нам целый перечень данных о себе, чтобы иметь потом совершенно новые документы, удостоверяющие его личность. То есть документы, зарегистрированные таким образом, что пройдут любую юридическую проверку.

— Что это все значит? — не поняла Зена.

— Это значит, что потребуется взаимодействие многих правительственных учреждений. Например, ему нужны будут водительские права. У нас их не делают из воздуха, когда у сорокалетнего человека нет — по бумагам — никакого опыта вождения и отметок о сдаче экзаменов. Потом, ему нужно будет иметь вполне нормальное досье в местном налоговом управлении. Он может захотеть иметь кредитную карту, значит, надо правильно составить заявление. Еще надо будет сделать документы, которые позволят ему свободно передвигаться, путешествовать. Кстати, он должен будет предоставить нам несколько фотографий — на паспорт, и все такое. Одной фотографии хватит, пойду в наше посольство и сделаю копии. Ну и фото жены тоже.

Вернер кивнул. Он понял, что этот краткий инструктаж адресуется ему. Затем я говорил о предложениях, которые он мог бы сделать Штиннесу.

— Ты исходишь из того, что он будет жить в Англии? — спросил Вернер.

— Первый год — конечно, — ответил я. — С ним предстоят долгие беседы, будут тянуть из него информацию. А что за проблема?

— Он говорил о Германии как единственной стране, в которой он хотел бы жить. Я правильно говорю, Зена?

— Да, он всегда так говорил, — подтвердила она. — Но это было сказано в «Кронпринце», а там все так говорят. Там все пьют немецкое пиво и обмениваются новостями о Германии. О Германии там говорят с любовью, это звучит там вполне естественно. Все мы так. Но если говорить о возможности пожить после отставки в комфорте, то Англия — вполне подходящее место для этого — по-моему. — И Зена улыбнулась.

Я снова вступил в разговор:

— Дики считает, что Штиннес клюнет на любое приличное предложение.

— Клюнет ли? — с сомнением промолвил Вернер.

— В Лондоне считают, что Штиннеса обошли повышением. Там считают также, что он застрял в Восточном Берлине, что он гниет там.

— А зачем он сюда приехал, в Мексику? — спросил Вернер.

— Дики полагает, что ему устроили маленькую увеселительную прогулку.

— Это удобный ответ, когда нет убедительного, — прокомментировал Вернер. — А ты как думаешь, Берни?

— Я убежден, что он здесь в какой-то связи с Паулем Бидерманом, — высказался я предельно осторожно. — Но зачем — не пойму, хоть убей.

Вернер кивнул. Он не принимал сейчас мои слова всерьез. Он знал, что я недолюбливаю Бидермана, и считал, что это отражается на моих суждениях о нем.

— А с чего это ты так думаешь, Берни? — поинтересовался он.

— Штиннес и его друг — там, в доме Бидермана, — не знали, что их подслушивают, и говорили, что Бидерман у них на связи, как же я могу не поверить им?

— Пауль Бидерман уже определенное время отмывает деньги КГБ, — проинформировал Вернер Зену, — и по их просьбе переводит их по разным адресам.

— Вот ублюдок, — возмутилась Зена. Собственность ее семейства осталась в Восточной Пруссии, и она ничего не получила в наследство, поскольку Восточная Пруссия стала частью СССР. Из-за этого ей особенно были противны люди, сотрудничавшие с КГБ. Однако в свою оценку Бидермана она не вкладывала всех своих чувств, поскольку в этот момент ее больше занимал Штиннес. — А что вам так сдался этот Штиннес? — спросила она меня.

— Он нужен Лондону, — отвечал я. — Мне не вполне понятны действия Центра, в чем-то они мне кажутся странными.

— Это все идея Дики Крайера, — произнесла она так, будто на нее нашло внезапное озарение. — Спорить готова, что это вовсе не Лондон. Дики Крайер скатал в Лос-Анджелес и поговорил там с Фрэнком Харрингтоном. И привез оттуда эту сногсшибательную новость о том, что Лондону очень нужен Эрих Штиннес и что его необходимо уговорить бежать на Запад.

— Нет, он так не мог, — не согласился с ней Вернер, которому претило, что при нем принижают авторитет Центра. — Это ведь приказ из Лондона, верно, Берни? Иначе и быть не может.

— Не говори глупостей, Вернер, — вступила в спор с мужем Зена. — На Лондон это записали, наверно, задним числом. Ты же знаешь, что Фрэнка Харрингтона можно подговорить на что угодно.

Вернер недовольно промычал. Про короткий роман Зены с Фрэнком Харрингтоном, который намного старше ее, вслух никогда не упоминалось, но видно было, что эта история не забыта.

Зена обратилась ко мне:

— Ведь я же права, ну скажите!

— Успешная вербовка здорово поднимет шансы Дики в борьбе за удержание места руководителя германского направления, — сказал я, встав и подойдя к окну.

Я чуть не забыл, что мы находимся в Мехико, но горы, еле различимые за пеленой тумана, темное, покрытое тучами небо, вспышки молний и тропическая гроза, бушующая над городом, создавали вместе картину, которую не увидишь ни в одном европейском городе.

— А когда мы получим деньги за то, что обнаружили его? — вспомнила Зена.

Я стоял спиной к ней и притворился, будто думаю, что вопрос обращен к Вернеру. Вернер и ответил:

— Этот вопрос мы проработаем, дорогая. Такие вещи обычно требуют времени.

Тогда Зена подошла ко мне и сказала:

— Мы больше и пальцем не пошевелим, пока нам не заплатят хотя бы сколько-нибудь.

— Я ничего не знаю о деньгах, — ответил я.

— Надо же, как про деньги — так никто ничего не знает! Интересно вы работаете.

Вернер по-прежнему сидел развалясь в кресле и налегал на печенье.

— Дорогая, Берни здесь не виноват. Берни отдал бы нам сокровища короны, если б это зависело от него.

На языке Вернера сокровища короны были верхом богатства. Я вспомнил в этот момент, что, когда мы учились в школе, Вернер, не желая менять дорогую ему вещь, говорил, что не поменяет ее на сокровища короны.

— Я не прошу сокровищ короны, — сдержанно промолвила Зена.

Я обернулся, чтобы увидеть ее выражение. О, сейчас оно было жестким, но даже это не портило ее красоты. Я наконец внезапно увидел характер фатального влечения бедного Вернера к этой женщине. Это было все равно что держать в ванной любимую пиранью или в бельевом шкафу — шелковистого каменного питона. Приручить их никогда не приручишь, но зато интересно понаблюдать, какое это впечатление производит на твоих друзей.

— Я прошу, чтобы нам заплатили за то, что мы нашли Эриха Штиннеса.

С этими словами она взяла блокнот, лежавший возле телефонного аппарата, и занесла в реестр разбитого чашку с блюдцем. Я посмотрел на Вернера, но он сделал такое непроницаемое лицо, что отвечать пришлось мне.

— Не знаю, кто вам сказал, что за обнаружение Эриха Штиннеса положено денежное вознаграждение, но только не я, это точно. На самом деле, миссис Фолькман, наш департамент никогда не отваливает больших денег. По крайней мере, я никогда не слышал о таких вещах. — Она смотрела на меня с таким спокойным и бесстрастным интересом, что я мог бы подумать, будто мой кофе был отравлен. — Но, пожалуй, я мог бы подписать пару поручительств, на основании которых вам могли бы компенсировать расходы на авиабилеты первого класса в Европу.

— Не нужно мне милости, — наседала Зена. — Отдайте мне положенное.

Я сразу обратил внимание, что она не сказала «нам».

— А как вы полагаете, какое вам положено вознаграждение? — полюбопытствовал я.

— Это должно стоить шестнадцать тысяч американских долларов, — тут же выпалила Зена.

Значит, она уже решила, сколько ей нужно. Вначале я удивился, каким путем она пришла к столь точной цифре, но потом понял, что это вовсе не вознаграждение за некое количество вложенного труда, а просто сумма, необходимая ей для какой-то определенной цели. Вот так работала голова Зены: каждый шаг, который она делала, был частью пути к другой, следующей цели.

— Это очень большая сумма, миссис Фолькман, — сразу сказал я и посмотрел на Вернера.

Вернер в этот момент наливал себе кофе и был полностью поглощен решением этой задачи, забыв обо всем другом на свете. Он не возражал против того, чтобы Зена показала мне, где раки зимуют. Полагаю, она выражала то негодование, которое накопилось у Вернера за годы страданий от лицемерия умников из нашей службы. Но не хватало еще мне терпеть капризы этой Зены. Я крепко рассердился на Вернера, и он это чувствовал.

— Я позабочусь, чтобы ваша просьба была передана в Лондон, — добавил я.

— И не забудьте сказать им следующее, — наставляла она меня пока еще спокойным голосом и даже с улыбкой, так что со стороны могло показаться, будто мы очень мило беседуем. — Обязательно скажите, что если я не получу денег, то Эрих Штиннес не поверит ни единому вашему слову. Я уж позабочусь об этом.

— И как вы этого добьетесь, миссис Фолькман? — заинтересовался я.

— Не надо, Зена… — попытался было остановить ее Вернер, но поздно.

— Я расскажу ему все, что вы собираетесь делать, — спокойно заявила она. — И скажу, что вы обманете его, как обманули меня.

Я рассмеялся, и довольно пренебрежительно, чему Зена немало удивилась.

— Вы столько времени принимаете участие в нашей беседе и до сих пор не возьмете в толк, о чем мы с Вернером говорим. Ваш муж зарабатывает на авалях. Он берет деньги взаймы в западных банках, чтобы авансировать оплату товаров, поставляемых в Восточную Германию. Эта деятельность предполагает, что он много времени проводит в Германской Демократической Республике. И это естественно, что британская сторона могла воспользоваться услугами такого человека, как Вернер, чтобы предложить Штиннесу побег на Запад. КГБ это не понравится, но они это проглотят, как и мы сносим тот факт, что сотрудники их торговых миссий устанавливают контакты с нашими внутренними противниками и снабжают их кое-какими идеями.

Я взглянул на Вернера. Сейчас он стоял за спиной Зены, скрестив руки на груди и нахмурившись. Он собрался было перебить меня, но передумал и решил дослушать меня до конца. И я продолжал:

— Всем нравится этот нейтральный человек, который выходит на середину футбольного поля, обмениваясь шутками с боковыми судьями, и подбрасывает монетку перед двумя капитанами команд. Но вербовка разведчика — это нечто другое. Это не только предложить деньги другой стороне, это может означать и ударить человека по голове, упаковать в ящик и вывезти. Я не говорю, что именно это должно произойти, но мы с Вернером знаем о такой вероятности. И если такое случится, то я хотел бы, чтобы на той стороне знали, что Вернер был простым зрителем, который купил билет и смотрел за игрой. Потому что если они заподозрят, что Вернер вылезал за ограждение поля и швырялся пивными банками во вратаря, то могут сильно рассердиться. А если КГБ рассердится, оно бывает очень грубым. Так что я самым искренним образом советую вам не начинать со Штиннесом такого разговора, из которого можно будет сделать вывод, что Вернер тесно связан с нашей конторой, иначе возникнет серьезная угроза того, что вам обоим потом не поздоровится.

Вернер понимал, что я собирался рассказать ей, но ему не хотелось, чтобы я вдавался в подробности последствий ее шагов. Ему не хотелось волновать Зену.

Я взглянул на Зену. Она кивнула.

— Раз Вернер хочет поговорить со Штиннесом, не буду мешать вам, — пообещала она. — Но моей помощи не просите.

— Не попрошу, — пообещал я.

Вернер подошел к Зене и, чтобы успокоить жену, обнял ее за плечи. Но не похоже было, чтобы она волновалась за него. Зена выглядела здорово рассерженной из-за того, что от нее уплывают денежки.