Откуда берется в мировосприятии многих людей не только неприязнь, но и страх любых отклонений от социальной нормы? Ведь под самой этой нормой предполагается или та самая «стертость», способность «не выделяться», или же требование соответствия потенциальных избранников неким «образцам», тем реестрам качеств, на составление которых всегда так споро «общественное мненье». (Как здесь не вспомнить определение толерантности от Владимира Даля: «Умный рассудит, а глупый – осудит».)

Как говорила героиня пьесы Гоголя «Женитьба»: «Если бы губы Никанора Ивановича да приставить к носу Ивана Кузьмича, да взять сколько-нибудь развязности, какая у Балтазара Балтазарыча, да, пожалуй, прибавить к этому еще дородности Ивана Павловича – я бы тогда тотчас же решилась».

Но любовь оказывается в ловушке и задыхается, когда Он или Она взвешивает на весах рациональности отдельные недостатки и достоинства Другого. Страсть к социально принятым эталонам красоты – одна из ловушек на пути к любви.

Не только «недостатки» тогда выходят на первый план, как под увеличительным стеклом, но и достоинства не удается опознать, ибо, чтобы что-то заметить, надо это суметь заметить. «Не в кого влюбиться», «Вокруг одни идиоты…», «Девушки нынче пошли меркантильные» – так иногда выражают свои ощущения невольники общественного мнения.

Не стоит забывать мудрое предупреждение Александра Пушкина и претендовать измерить алгеброй гармонию. Впрочем, здесь ведь речь не о настоящей математике, в которой есть и гармония, и красота, а о весьма незатейливых расчетах. Любовь же не знает, сколько стоит Другой, – и, главное, не хочет этого знать.

Любовь оказывается в ловушке и задыхается, когда Он или Она взвешивает на весах рациональности отдельные недостатки и достоинства Другого. Страсть к социально принятым эталонам красоты – одна из ловушек на пути к любви.

У меня в сознании во многих жизненных ситуациях не раз всплывали строки Роберта Бернса в переводе Маршака: «А сколько ты стоишь, спроси свою знать, которой случалось тебя продавать!»

Любовь, которая не подчиняется формуле «дашь на дашь», исполнена страха и трепета. В ней нет холодного оценивания. Вспомним сцену первого бала Наташи Ростовой из романа Льва Толстого «Война и мир». Там описан трепет, который сопровождает Встречу:

«Она стояла, опустив свои тоненькие руки, и с мерно поднимающейся, чуть определенной грудью, сдерживая дыхание, блестящими, испуганными глазами глядела перед собой, с выражением готовности на величайшую радость и на величайшее горе. Ее не занимали ни государь, ни все важные лица, на которых указывала Перонская, – у ней была одна мысль: "Неужели так никто не подойдет ко мне, неужели я не буду танцевать между первыми, неужели меня не заметят все эти мужчины, которые теперь, кажется, и не видят меня, а ежели смотрят на меня, то смотрят с таким выражением, как будто говорят: А! это не она, так и нечего смотреть. Нет, это не может быть!" – думала она».

И вот Андрей Болконский подходит к ней:

«То замирающее выражение лица Наташи, готовое на отчаяние и на восторг, вдруг осветилось счастливой, благодарной, детской улыбкой.

"Давно я ждала тебя", – как будто сказала эта испуганная и счастливая девочка, своей просиявшей из-за готовых слез улыбкой, поднимая свою руку на плечо князя Андрея».

Не существует никаких «недостатков» в глазах любящего человека. Все качества Двоих, у которых случилась Встреча, ценны в своей целостности, в своем уникальном опыте «расширения сердца».

•••

Здесь я сделаю шаг вроде бы в сторону.

Мне вспоминается великая книга Януша Корчака «Как любить ребенка». Конечно, книга Корчака – не о чувствах Наташи Ростовой; но я не могу не привести тех слов, с которых она начинается:

«С ранних лет мы растем в сознании, что большое – важнее, чем малое.

<…> Уважение и восхищение вызывает большое, то, что занимает много места. Маленький же повседневен, неинтересен. Маленькие люди – маленькие и потребности, радости и печали…

Чувство слабости вызывает почтение к силе; каждый, уже не только взрослый, но и ребенок постарше, посильнее, может выразить в грубой форме неудовольствие, подкрепить требование силой, заставить слушаться: может безнаказанно обидеть.

Мы учим на собственном примере пренебрежительно относиться к тому, что слабее.

Плохая наука, мрачное предзнаменование».

Имя Януша Корчака широко известно как яркий пример мужества гражданского и мужества человеческого. Но я ищу ту меру, в которой бы можно было выразить неуловимое – что не укладывается в привычные слова о мужестве, гуманизме, таланте…

Напомню слова Корчака о себе (заметим, что написанные параллельно и независимо от созвучных слов Махатмы Ганди): «Я не понимаю, что такое зло. Не знаю, как оно делается».

Мало кто другой смог так глубоко проникнуть в мир взаимоотношений взрослых и детей, в понимание школы человечности и школы расчеловечивания. Но как разворачивается зло, Януш Корчак узнал не на чьем-то опыте, а на судьбах тех, ради кого он жил и создавал то, чего так не хватает на планете Земля, – вещество человечности.

И если вы хотите постичь, как порождается вещество человечности, в котором и живет любовь, как оно наполняет душу, как оно открывает миры других людей, загляните в книгу Януша Корчака «Как любить ребенка», к новому переводу которой я написал предисловие.

Хочу напомнить, что термин «вещество человечности» впервые зазвучал в нашем языке благодаря замечательному поэту и мыслителю, теперь уже знакомому моим читателям, – Ольге Седаковой.

Я хочу процитировать еще одну историю из ее произведения:

«Посмотреть на все "с точки зрения вечности" почему-то кажется обывателю чрезвычайно легким делом. Однако эта "точка зрения вечности" подозрительно напоминает обыкновенное наплевательство.

Вот образец такого взгляда "глазами вечности". Мои итальянские знакомые совершали паломничество на Соловки: они хотели поклониться месту человеческих страданий, и в том числе месту страдания людей, которые были христианскими исповедниками. Для них проводили экскурсию по острову и монастырю, показали все что угодно, но не это. Когда они спросили, почему на Соловках так мало памяти о лагерях, о погибших, о том, что там происходило совсем недавно, проводник сказал им: "Но ведь это было такое короткое время по сравнению с вечностью!"

Вот это та самая точка зрения вечности, которую, мне кажется, можно назвать точкой зрения свинства: "Это продолжалось всего десять-пятнадцать лет". Мои итальянские знакомые, люди верующие, не побоялись заметить, что и 33 года земной жизни Господа нашего с точки зрения такой вечности – тоже совсем короткое время!»

На фоне этого наблюдения о «точке зрения вечности» еще раз напомню о другом замечательном поэте, друге моей семьи Науме Коржавине – о его стихотворении «Масштабы»:

«Торжеством незначительности» назвали в русском переводе роман Милана Кундеры La Fête de l’insignifiance, хотя буквально название переводится как «Праздник ничтожности» (но, вероятно, то, что по-французски звучит лишь моментом быстротекущего времени, в языке русском склонно утверждаться как не ведающее ограничений вечное торжество).

В нашем разговоре любовь раскрывается перед нами в том числе и как путь преодоления полного ненависти к различиям торжества незначительности. А Ольга Седакова и в процитированной нами книге, и во многих других своих выступлениях и беседах называет другой эликсир, помогающий преодолевать «торжество незначительности» (в том числе и в нас с вами), – творчество, искусство.

Но судите сами, идет ли речь о разных путях – или о разных названиях одного явления. Добавлю еще один фрагмент из ее книги «Посредственность как социальная опасность»:

«То, чем занимается искусство, можно назвать расширением сердца. Превосхождением собственной данности.

У Данте в "Чистилище" есть замечательное трехстишие (привожу в дословном переводе):

Вы не замечали, что мы (т. е. род людской) – гусеницы,

Рожденные для того, чтобы сделаться ангельской бабочкой,

Которая летит к ничем не заслоненному огню справедливости?

Последняя картина – бабочки, летящей на огонь, «блаженной тоски по огненной смерти» как образа истинного существования человека – является у Гёте и завершается знаменитой строфой:

Вот что искусство помнит и напоминает, и в этом его нравственный урок: императив "умереть и стать". Это именно то, чего не допускает посредственность. Так что дело совсем не в исключительных дарованиях или их отсутствии, не в "своеобразии" или похожести на всех, не в романтизме и реализме. <…> Я хотела только объяснить свою исходную точку. Искусство, творчество я вижу не как какой-то чрезвычайный опыт, но наоборот: как восстановление человеческой нормы, которая искажена тем, что называется "обыденностью"».

Прислушаемся к мысли поэта, филолога и антрополога Ольги Седаковой: чтобы стать собой, нам надо превзойти собственную заданность. Этой мысли созвучен тезис великого мастера понимания природы человека Алексея Ухтомского: «Природа наша делаема», – убеждает он.

Соблазн уклониться от такого усилия, плыть по течению событий, самому себя подстригать под общую гребенку, чтобы «жить, как все, нормальной жизнью», – слушаться того, что молвит княгиня Марья Алексеевна, когда мы надеемся на встречу с Любимым или Любимой, – это оборачивается для нас утратой подлинной человеческой нормальности в жизни, утратой способности к любви, ловушкой невстречи не только с Другим, но и с самим собой.