Но ничего еще не закончилось. Волков видел, что герцога придется убеждать и убеждать, что его высочество все еще смотрит на него нехорошо, как человек, чье самолюбие уязвлено не на шутку. Курфюрст видит в нем дерзкого вассала, осмелившегося высокомерно вставать с оружием против людей герцога. И этой своей заносчивостью и дерзостью генерал, пренебрегая вассальной присягой, наносил немалый ущерб репутации его высочества. И этого, конечно, курфюрст просто так не спустит. Не сможет он забыть наглость вассала, который столько времени и слушать не хотел грозные окрики из Вильбурга. Так что этот суд продолжался, и до победы Волкову было весьма далеко. Ему нужно было ждать, придерживая свои немногие козыри. Поэтому он молча стоял пред очами своего сеньора и дожидался, пока еще один незнакомый человек герцога не спросит его:

— А кто дозволил вам убить безоружного человека, не в бою и не на поединке, а без суда, лишь злою волею своей, убить казнью? А потом еще порочить старый род отвратительным наветом?

Волков сразу догадался, о чем его спрашивают, но уточнил:

— Уж не про барона ли фон Деница вы говорите, добрый господин?

— Да, про этого несчастного человека, — заговорил прокурор, он, кажется, позабыл про этот случай, а тут оживился, когда ему напомнили. — Что это было, как вы посмели? Кто вообще дал вам право судить, право казнить или миловать?

Граф говорил это с пафосом и с нескрываемой неприязнью, придворный вельможа был убежден, что теперь-то кавалеру не отвертеться. Мало того что этот выскочка брал на себя смелость начинать войны и заключать мир, так он уже и вздумал решать, кому жить, а кому нет. И судит он не хамов, не разбойников, не мужиков, а благородных людей, самых благородных, тех, что не подсудны вовсе или подсудны лишь своим сеньорам. Этот человек, стоящий перед ним, покушался на исконное право герцога судить благородных людей.

— И что вы там стали говорить после того, как убили барона, что за слухи вы стали распространять про него? — продолжал граф Вильбург.

— Вы спросили, кто дал мне право судить благородных людей? Ну что ж, я отвечу вам… Право сие дал мне Господь.

— Господь? — Господин, который поднял этот вопрос, говорил едко и с насмешкой. — Теперь вы и Господа нашего привлекли себе в помощь?

— Может, того вы не знаете, добрый господин, — все так же спокойно продолжал кавалер, — но достоинство рыцарское дано мне нашей матерью церковью, и дано оно мне не за поклоны и не за пируэты на бальных паркетах, а за то, что уже не первый год жгу я ведьм и колдунов, рублю мертвецов оживших… Да, забыли вы, добрый господин, что я Рыцарь Божий и судить нелюдей — мой долг. И о том, чтобы я положил конец забавам кровавого зверя в тех местах, просили меня и прошлый епископ, и нынешний. Да нет, не просили они, они требовали, чтобы избавил я паству от зверя. Или не знаете вы, господин фон Вильбург, что южные земли Ребенрее долгие годы истязал лютый зверь?

Граф не удостоил его ответом, это не его тут судили, а кавалера.

И тогда кавалер продолжил:

— С самых первых дней я искал того зверя, но это было непросто, пока в бою с горцами при овраге, когда барон своею волею доброю пришел мне на помощь, я не узнал, что он был тяжко ранен, но не умер, а на все мои попытки увидеть его дядя его мне отказывал. Тогда я и начал подозревать барона фон Деница, и как только вышла мне передышка в войнах, я собрал отряд и пошел к его замку, сказал дяде его, господину Верлингеру, что приступом возьму замок, если он не даст мне повидаться с бароном.

— И что же случилось? — первый раз за все время подала голос Брунхильда. Ей и ее соседке была очень интересна эта тема.

А неизвестный господин, что поднял этот вопрос, заметил:

— Так вы еще собирались взять приступом замок соседа… Не хотел бы я жить рядом с вами.

Но Волков тут же нашелся что ответить:

— Коли вы упырь какой или людоед, то лучше вам и вправду рядом со мной не селиться.

Господин насупился, а вот графиня продолжала интересоваться:

— Так что же барон, он и вправду был тем зверем?

— Увы, графиня, увы, — продолжал Волков, — он и вправду оказался тем зверем. Как только я пообещал, что возьму замок, так он и вышел ко мне. И сам, сам сказал, что больше не хочет скрываться, а бежать не может, так как бароны фон Деницы никогда не бегали и, мол, некуда ему бежать.

— И он вот так взял и признался вам в злодеяниях? — теперь спрашивал уже сам курфюрст.

— Да, он сам признался мне в том, что растерзал монаха-отшельника, порвал его на куски, я те куски потом собрал в своей часовне, теперь это мощи, скоро, я надеюсь, того монаха церковь признает святым.

— Он убил монаха? — ахнула Брунхильда. — Но за что же?

— Барон, когда принимал образ звериный, не различал, монах перед ним или ребенок, он даже своего лучшего друга убил, кавалера Рёдля. Оторвал ему голову.

— О господи! — Брунхильда и женщина, что была с ней, стали креститься.

— Это только ваши слова, — заметил обер-прокурор.

— Священник моего прихода отец Семион и мой прапорщик то слышали, а священник еще причащал и исповедовал барона перед смертью, — рассказывал кавалер. — Мой прапорщик стоит за этой дверью, его можно будет допросить прямо сейчас.

— Даже если это и так, — произнес неизвестный господин, — отчего же вы не предали барона суду, отчего не привезли сюда в Вильбург?

— Если бы я и передал барона, так только святой инквизиции, судить таких, как барон, ее прерогатива. Об этом намерении я фон Деницу и сказал.

— И что же он? — спросил герцог (дело очень его интересовало — то было видно).

— Он стал просить меня не отдавать его попам.

А вот тут все понимающе молчали, и Волков продолжал:

— Он стал просить меня о смерти, смерти благородной, говорил, что не хочет, чтобы попы измывались над ним, не хочет всеобщего осуждения. Барон сказал, что готов умереть от рыцарской руки. И другой рыцарской руки, кроме моей, там не было.

— И вы согласились? — уточнил герцог задумчиво.

— Я знаю, что святые отцы на меня нынче очень злы, что мне еще непременно скажется, — немного подумав, отвечал кавалер. — Им бы очень хотелось судить зверя перед своей паствой. Но барон пришел мне на помощь по первому моему зову и дрался со мной плечом к плечу там, у оврагов. Я не смог ему отказать, хотя знал, что долг мой — передать его Святой комиссии. Я выполнил его просьбу — я убил его сам.

— Это был благородный поступок, — сказал барон фон Виттернауф, и кажется, его высочество едва заметно кивнул головой, соглашаясь с замечанием барона.

«Хороший знак».

— Тем не менее вы дерзки и своевольны, — вдруг оживился герцог, — вы ослушанием своим давали поводы всяким иным вассалам не слушать меня.

И тут кавалер понял, что пришло время для второго его козыря.

— Ваше высочество, не могли бы вы поглядеть бумаги, что я привез? Сии бумаги не должно видеть более никому, кроме вас, и я дам вам пояснения, которые, надеюсь, удовлетворят вас.

Все стали переглядываться, смотреть на герцога, господа были возмущены, а тот казался заинтригованным и сказал:

— У меня нет секретов от собравшихся, это мои доверенные лица.

— Не сомневаюсь, — произнес кавалер, — но эти господа — не мои доверенные лица, и у меня есть от них секреты, поэтому эти бумаги я могу показать только вам, ваше высочество. — Волков достал два небольших письма и держал их в руках. — Вам я давал вассальную клятву, поэтому только вам могу их показать.

Вот теперь герцог уже не мог удержаться, любопытство одолевало его, а Волков не подходил к столу, так и держа бумаги в руке.

— Мне встать и подойти к вам? — наконец спросил курфюрст.

— Если это не затруднит вас, ваше высочество, — отвечал кавалер, и не думая приносить ему бумаги.

Его высочество подошел к Волкову, и тот немедленно передал курфюрсту письма.

— От кого эти письма? — спросил герцог, разворачивая первое письмо.

— Я думаю, вы догадаетесь по прочтении, — отвечал ему кавалер.

И герцог стал читать письма, которые писал Волкову архиепископ Ланна. Да, это были письма от него. Прочитав первое письмо, герцог взглянул на кавалера, он уже все понимал, и спросил:

— Это его рука?

— Да, его канцелярия пишет иначе, — отвечал Волков.

Герцог стал читать второе письмо. И во втором письме было то же самое, что и в первом: в обоих письмах архиепископ просил кавалера не униматься, а продолжать распрю с горцами, чтобы война перекинулась на земли Ребенрее.

Дочитав письмо, курфюрст вновь поднял глаза на кавалера. Волков боялся, что герцог не поверит в подлинность писем, ведь там не было подписи, но герцог, зная нрав архиепископа, сразу поверил, он лишь спросил:

— Могу ли я забрать эти письма?

— К сожалению, нет, я обещал их сжечь. С вашего позволения, монсеньор, я сожгу их, — отвечал кавалер.

Герцог кивнул, отдал ему письма и спросил:

— Значит, вы дали вассальную клятву мне, но продолжали служить курфюрсту Ланна?

— Да, — честно признался Волков. — Но больше я архиепископу ничего не должен, теперь у меня лишь один сюзерен, один сеньор — это вы, ваше высочество, и я приложу все силы, чтобы доказать вам свою преданность.

Тут из-за спины герцога вынырнула графиня, подошла она так тихо, что мужчины за разговорами ее не замечали до самого последнего момента.

— Душа моя, — спросил герцог, увидав ее, — что вам угодно? У нас тут разговоры мужские, вам то будет скучно.

— Решается судьба брата моего, мой господин. — Графиня взяла герцога под руку. — Разве это дело меня не касаемо?

— По-моему, даже в моих конюшнях уже не осталось дел, что вас не касаемы, — отвечал курфюрст, не отводя глаз от прекрасной графини.

Он не мог ее прогнать, он продолжал на нее смотреть.

И Волков смотрел на Брунхильду, комкая перчатку, он вспомнил, как эта прекрасная женщина еще недавно лежала перед ним на краю кровати с подобранными подолами и раскинутыми ногами, во всей своей бесстыдной красоте.

«Господи, она опять намазалась зельем Агнес. Не иначе. Аж голова кругом от нее, бедняга герцог!»

А графиня, обворожительно улыбаясь, заглядывая в глаза и не выпуская его руки, говорила курфюрсту:

— Господин сердца моего, вы уже простите братца, он не злой человек, но суровый, он может быть верен вам, и где вы еще такого генерала сыщете, вон как он всех бьет, никто с ним сладу не имеет.

— Любовь моя, — герцог млел, все не отрывая от нее взгляда, — я бы и рад, не посмел бы вам, моя душа, отказать, но как же я прощу ослушника без назидания другим. Иные, то увидав, скажут: «И я тоже буду озорничать, и курфюрст мне не указ, он меня простит, не покарает». Вот почему не могу я спустить обиды братцу вашему.

Тут кавалер понял, что пришло время для последнего его козыря, и заговорил:

— Ваше высочество, в пределах, что вы мне жаловали, строю я дороги, амбары и причалы на реке, скоро то место будет торговое, прибыльное, купцы из Малена просят меня о разрешении там торговать, уже купцы и из Вильбурга едут, горцы ко мне везут лес, уголь, деготь и поташ. Будет Эшбахт землей обильной, и для вашего высочества я кое-что там строю уже.

Тут герцог оторвался от прекрасной Брунхильды и посмотрел на кавалера.

— Для меня? И что же вы для меня там строите? Уж не амбар ли какой? Уж не лавку какую? — Он даже улыбнулся.

— Не лавку и не амбар, — без всякой улыбки отвечал кавалер. — Велел я своему архитектору построить до зимы для вашего человека таможенный пост. Пусть будет в земле моей ваша таможня. Если дело торговое в Эшбахте пойдет, то и вам, ваше высочество, серебра прибавится.

Вот тут герцог улыбаться перестал. Карл Оттон Четвёртый, герцог и курфюрст Ребенрее, никогда не улыбался, когда дело касалось денег. К серебру он относился весьма серьезно. Это предложение, эта мысль кавалера ему понравилась и уже поколебала его желание наказать ослушника, Волков сразу это понял, и Брунхильда тоже это поняла.

— Таможня? — переспросил курфюрст.

— Да, ваше высочество. С вашим гербом и правом досмотра всех прибывающих в Ребенрее товаров.

— И для этого нужно всего лишь простить моего брата, — вступила в разговор красавица. — Уж простите его, друг мой сердечный, он вам еще пригодится.

Да, вот уже дурное настроение герцога растаяло, он был готов простить.

— Но как же… Не могу я вот так взять и простить. — Курфюрст все еще сомневался. Вернее, он уже искал способ разрешить дело прощением, но так, чтобы никто не усомнился в его силах. — Не знаю даже я, как мне объяснить это людям моим, чтобы доброту мою не сочли за слабость…

— Так сие легко разрешить, — предложила графиня, — возьмите да наградите брата моего, а не наказывайте.

Волков посмотрел на нее настороженно, а герцог удивленно, он и спросил ее:

— Как это — наградить? Что вы такое говорите? Я наказать его должен, а не наградить! Наказать за своеволие!

— Так в том и хитрость, вы возьмите, мой господин, да наградите его, как будто никакого своеволия и не было, а все было по вашему с ним тайному уговору.

— Ничего не понимаю! — Герцог покачал головой.

— Коли наградите его, то все подумают, что у вас и у брата моего был меж собой тайный сговор и что бил он горцев по вашему наущению, а ваша с ним вражда являлась лишь видимостью, чтобы все думали, как будто свару с горцами затеял он сам, а вы тут ни при чем. А теперь, как дело миром закончилось, и вам больше таиться нет нужды — и вы его награждаете.

— Это весьма мудро, — заметил Волков. — И об этом деле я буду всем говорить, что вы мне сию войну поручили тайно и тайно меня поддерживали, что вы и есть истинный победитель горцев.

Герцог смотрел то на кавалера, то на графиню, на его лице виделась растерянность, не присущая этому твердому и умному человеку.

— Какой коварный ум у вас, душа моя, — наконец произнес он. — Вы сами то придумали?

— Сама, — отвечала графиня, явно польщенная таким замечанием. — Так уж наградите братца, и все завершится благополучно, и все мы счастливы будем. А награда ему большая не нужна, ни серебра ему не требуется, ни земель с мужиками.

— И что же ему нужно? — спросил герцог.

И тут первый раз за все это время Волков почувствовал облегчение, словно камень с души упал. Брунхильда сделала свое дело: герцог больше не желал его наказывать.

— Так хоть титул ему дайте, пусть все удивятся. Братцу честь великая, а вам, мой господин, то обойдется лишь в стоимость чернил, — говорила красавица.

А Волков добавил:

— Да, мне будет великая честь, а нашему другу архиепископу Ланна от этого приключится большая изжога.

От этой простой мысли про архиепископа герцог вдруг даже стал улыбаться. Это ему очень понравилось.

— Хотел мне, значит, курфюрст Ланна устроить войну, а устроил мир с хорошим торговым договором. Что ж, изжога для ланнского попа стоит титула. — Герцог, все еще улыбаясь, повернулся и направился к столу, на ходу отдавая распоряжение: — Господин канцлер!

— Да, ваше высочество, — отозвался фон Фезенклевер, вставая.

— Запишите в разрядной книге Ребенрее, что с сего дня кавалер Фолькоф фон Эшбахт будет еще именоваться титулом барона, отныне он барон фон Эшбахт.

— Барон фон Эшбахт? Барон?! — удивленно переспросил канцлер улыбающегося герцога. — Господин Эшбахт теперь барон?

— Да, я дарую кавалеру Эшбахту и его детям право на титул. А вам, господа, я потом все объясню.

А господа, что пришли судить Волкова, сидели с каменными лицами, они ничего не понимали, лишь поглядывали на графиню: не иначе она это устроила.

Волков же низко поклонился герцогу.

— Ваше высочество…

— Я слушаю вас, барон, — отвечал курфюрст.

— Я думаю построить замок на берегу реки…

— И?

— Я думал назвать его Рабенбургом.

— А, «Замок ворона», хорошее название, под стать вашему гербу.

— Именно.

— Я понял. — Герцог повернулся к канцлеру. — Пусть отныне кавалер Фолькоф фон Эшбахт зовется бароном Рабенбургом. Так в разрядную книгу и запишите.

Канцлер, не произнеся ни слова, поклонился. А герцог взял графиню под руку и сделал Волкову знак идти за ними.

Курфюрст вышел на балюстраду, туда, где собрались люди, остановился с графиней перед ними, ответил кивком на их поклоны и произнес:

— Господа, сегодня приема не будет, мы с графиней утомлены и идем обедать. — Он повернулся к кавалеру и указал на него рукой. — Кстати, прошу вас знакомиться. Это кавалер Фолькоф фон Эшбахт, барон фон Рабенбург.

Волков хоть и не ожидал этого, но сразу нашелся — он низко поклонился всем господам, что собрались тут. А те господа стали ему в ответ кланяться. Кланялись, а в глазах их было недоумение и… неприязнь. Волков понимал их: никто не любит выскочек. Впрочем, ему было все равно. Он сегодня же, сейчас же собирался ехать в Эшбахт. У него была уйма дел — до Рождества не переделать.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀

Конец второго тома

⠀⠀