Хоть и выехали из города рано, хоть и старались двигаться быстро, но дорога к Эшбахту была так разъезжена, так плоха и столько по ней двигалось возов и телег, что прибыли они уже совсем после обеда, даже ближе уже к ужину. Госпожа Ланге, серая лицом от усталости, сразу ушла к себе в покои. А Волкову выпало говорить с женой. Вернее, слушать упреки ее и смотреть на слезы. А рыдать она начала сразу, как он сапоги снял. И причина рыданий была одна: отчего он, муж ее, вероломную женщину с собой на пиры берет, а ею, женою законною, брезгует. И что бы он ей ни отвечал, как бы ни говорил ей, что ее плод для него весьма важен и что дорога для женщины на сносях место не лучшее, Элеонора Августа, выслушав мужа, тут же начинала все по новой: беспутная была с вами на балу, подарки привезла — аж в карету не влезают, а Богом данная жена в обносках ходит, рубахи лишней не имеет, и все это потому, что мужу она не любезна. И снова потоки слез и сетования на тяжелую долю.

Волков выслушивать это долго просто не мог, встал и ушел на двор под крики госпожи Эшбахт:

— Вот, и посидеть с женой не желаете! Только приехали, а уже уходите, лишь бы со мной не быть, словно я прокаженная или в коросте.

А на дворе кавалера ждали просители. Мильке, оказывается, привел от рыбачьей деревни всех лошадей, сдал под подпись управляющим, кроме тех двадцати, что генерал велел оставить для себя, также помог майору Рохе притащить в Эшбахт все подводы и уже переговорил с архитектором, чтобы тот сделал навес для подвод, а для лошадей хорошую конюшню. Мало того, Мильке развеял уныние генерала, которое нагнала на того глупая жена, тем, что попросил у Волкова дозволения жить в его пределах и взять у него в пользование землю.

— У меня жить думаете? — спросил Волков, еле сдерживая радость и желание немедленно согласиться.

— Да, — отвечал молодой капитан. — Характер у вас, господин генерал, тяжкий, но ежели стараться, не трусить и быть честным, то при вас вполне можно состоять, да еще вы и удачливы невероятно, не зря солдаты зовут вас Дланью Господней. В общем, если дадите мне столько же земли, сколько давали другим своим офицерам, хотя бы две тысячи десятин, то дом я поставлю и пару мужиков прикуплю, деньги у меня сейчас есть. Доля моя за две прошедшие кампании была хороша, несмотря на то что пограбить Милликон мне не довелось.

— Будет вам пара тысяч десятин, — обещал кавалер: такой офицер штаба, такой квартирмейстер в любом войске был необходим. — А где думаете дом ставить?

— Приглянулась мне рыбачья деревня, — отвечал медленно Мильке, как бы размышляя.

— Рыбачья деревня? — удивился Волков. Место было самое далекое и от Эшбахта, и от амбаров. Впрочем, это кавалера устраивало, у него у самого имелись виды на рыбачью деревню.

А капитан пояснил:

— Место там тихое, спокойное, мне по душе.

— Хорошо, впрочем, если вы передумаете, так скажите мне о том. Кстати, а ваш товарищ, капитан Дорфус, не думает у меня поселиться? — Волков оказался бы не против, чтобы и этот офицер жил тут же. Всякое может случиться, он не хотел бы снова воевать, но кто может заречься от войны, не сам начнешь, так за тебя начнут, вдруг придется сесть в седло, и тогда такой человек, как капитан Дорфус, очень пригодился бы.

— Я его уговаривал, — отвечал Мильке, качая головой, — предлагал строить дома рядом, но у Дорфуса в Геберсвилле невеста с домом, а у тестя выгодное дело, так что он отказался.

— Жаль, — сказал кавалер (впрочем, что уж Бога гневить, он и Мильке был рад).

Кавалер после поговорил еще с одним человеком, то был приезжий пивовар, который просил у хозяина разрешения поставить пивоварню у западного ручья, у того, что за солдатским полем, так как вода там хорошая. Волков подумал и согласился, тем более с учетом планов построить еще два постоялых двора. Но нужно было поговорить о цене и процентах, надо было подумать. Поэтому решил он с пивоваром встретиться на следующий день.

А тут как раз и Еж по двору проходил, в одной руке крынка молока, в другой полкруга хлеба. Не был похож этот мошенник на того, кто ужинает молоком.

— Это ты кому понес? — спросил кавалер.

— Так этому… разбойнику, сегодня еще не кормили его. Вот взял…

Тут генерал и вспомнил про наемника. Совсем дела его закружили, совсем забыл про пленника, и эти два болвана, Сыч да Еж, не напоминали.

— На старой конюшне он?

— Ага, там все сидит, — кивнул Еж.

Волков подумал, что это недалеко, но идти туда пешком, хромать через всю деревню, ему не хотелось, и он сказал:

— Господин Фейлинг, прошу вас, оседлайте коней, хочу еще раз поговорить с бригантом.

Еж поспел на место вперед них, уже раздобыл лампу, разжег ее, и в старой конюшне, с ее маленькими окнами, в сгущающихся сумерках был хоть какой-то свет. И в этом свете у стены сидел человек, разбойник, и был совсем черен от многодневной грязи. Заметив посетителей, он зазвенел цепью.

— Я вижу, вы тут с Сычом взялись вшей разводить, — зло сказал Волков Ежу. — Велел же мыть вам его хоть иногда.

— Так вроде давали ему мыться, — оправдывался Еж. — Одежу ему стирать давали.

Волков поморщился: еще и вонь хуже, чем из солдатских нужников. Нехороший то знак.

— Недоумки, хворь хотите развести мне в моей деревне.

— Да мы…

— Молчи! — прервал его Волков, сам наклонился к бриганту: грязь, одежда от грязи истлела, сам разбойник — кожа да кости, совсем исхудал. — Эй, слышишь меня?

— Слышу, — глухо отвечал бригант.

— Значит, человек тот, что тебя нанял, был сед и голос у него как у ворона?

— Я уж и позабыл про него, — произнес разбойник хрипло и не поднимая головы. — Не помню, каков он был.

— Нет уж, ты не забывай, завтра поведу тебя в место одно, поглядишь на человека, послушаешь его и вспомнишь, скажешь, он это или нет.

— Как скажете, господин. — Разбойник снова зазвенел цепью.

— Еж! — окликнул кавалер.

— Да, господин, — отозвался тот.

— Помой его сейчас, покорми как следует и завтра на рассвете покорми. Завтра со мной пойдешь, будешь его сторожить. — Волков обернулся к дверям. — Максимилиан!

— Я здесь, генерал! — Прапорщик подпирал стену у входа.

— Вечер уже, но вы возьмите кого-нибудь да поезжайте по корпоралам, пусть найдут охотников человек пятьдесят, скажите, что дело пустяковое, без войны все будет, считай, прогулка, и чтобы мушкетеров из них человек двадцать. Скажите, что по пол талера всякому, кто пойдет со мной.

— Хорошо, генерал, сейчас займусь.

— И чтобы завтра к рассвету были тут.

— Хорошо, генерал.

Ночь уже на дворе, сейчас бы не в седло залезать, а в перины. Максимилиану, конечно, не хотелось никуда ехать, будить кого-то, говорить с кем-то, но раз сеньор велел, что уж поделать, и в ночь пойдешь, и в дождь. Такое оно, дело солдатское.

Выйдя из конюшни и проходя у входа в старый дом, где теперь проживали молодые господа, а заодно и отец Семион, кавалер как раз с ним и встретился. Тот стоял на пороге дома, с лампой, в простой сутане, видно, вышел посмотреть, что тут на дворе за люди собрались на ночь глядя.

— А, это вы, святой отец, — окликнул его Волков.

Когда никого вокруг не было, кавалер по старой памяти говорил попу «ты», но когда кто-то был, чтобы сана не унижать, обращался вежливо, а на богослужении и перстень монаха поцеловать не брезговал. Вот и сейчас, когда народа было предостаточно, Волков ему еще и поклонился коротко.

— Доброй вам ночи, господин Эшбахт, — отвечал отец Семион так же вежливо, осеняя господина святым знамением. — Вы все хлопочете. Это правильно… Истинный хозяин в пределах своих покоя не знает ни днем, ни ночью.

— Верно-верно. — Волков даже засмеялся, он точно покоя не знал в своих пределах и, вместо того чтобы спать ложиться, бродил по округе, ожидая, пока жена уляжется. — Так и есть, покоя мне нет даже в доме моем.

Волков был доволен участием святого отца в переговорах с горцами, деятельность его поначалу была вялой, он словно боялся чего-то или просто вникал в происходящее, больше сидел да слушал с видом настороженным, но по ходу действия его участие становилось все более заметным и полезным, а к концу так он и сам брал слово, и речи его были и вполне хороши, носили смысл сугубо примирительный и горских депутатов совсем не злили. Что ни говори, а этот монах был вовсе не глуп, хотя и имел множество недостатков для своего сана.

Кавалер остановился и подумал, что и завтра отец Семион может ему пригодиться. В любом случае присутствие священника среди людей генерала придавало делу официальный вид.

— Завтра думаю я соседа нашего посетить… — начал Волков.

— Что ж, сие предприятие нужное, даже богоугодное, надобно поддерживать хорошие отношения со всеми господами, что живут поблизости.

— Да уж, надо-надо… — задумчиво продолжал генерал. И закончил свою речь неожиданно для священника: — Прошу вас завтра со мной ехать, дело предстоит непростое. Едем не пировать.

— Непростое? — В голосе отца Семиона прозвучало разочарование и сожаление о том, что в этот недобрый час черт дернул его выйти на крыльцо дома.

— Да, непростое, будьте добры быть до рассвета готовы, — сказал кавалер и, не дожидаясь согласия, пошел к коню.

— У меня крестины на завтра планировались, да еще и служба… утренняя. Может, брат Ипполит с вами поедет? — робко предлагал монах, уже не видя в темноте Волкова.

— Нет, — отрезал тот из темноты, — молод Ипполит, вы мне надобны.

А утром кавалер был уже при доспехе и, когда вышел на двор, спросил у Максимилиана:

— Люди готовы?

— Двадцать шесть человек лишь пошло.

— Двадцать шесть? И все?

— Больше никто не захотел идти, — отвечал прапорщик. — Двадцать шесть человек — и этих просить пришлось. Зажирел народ, ваши пол талера им ни к чему после того, как они добычу за две кампании разделили. Теперь их долго не поднять будет.

Волков вздохнул, Максимилиан прав: теперь у людей деньги есть, поля им нарезаны, кто кирпич с черепицей еще жжет, домишки появились, а в них, как водится, бабы завелись, дети, зачем им походы. «Ладно, двадцать шесть человек при восьми мушкетах, да гвардейцев шестнадцать при сержанте, да господ из выезда четверо вместе с прапорщиком — и так немало». Он огляделся.

— Еж, а где наш коннетабль?

— Господин Ламме сказал, что у него и тут дел по горло, велел, чтобы с вами я ехал, — невесело отвечал помощник господина Ламме, сам подыскивая, куда и как к седлу прикрепить цепь, которой был скован разбойник.

«Мерзавец, никаких дел у него нет, просто не захотел ехать господин коннетабль».

В общем, ждать было больше нечего. Дорога непростая, честно говоря, за солдатским полем дороги уже как таковой и не имелось, а до домика отшельника так и вовсе шло бездорожье, так что нужно было выдвигаться.

У лачуги несчастного растерзанного монаха Волков остановился, спешился, огляделся. С усмешкой заметил, что Еж уже идет пешком, а бригант едет на его коне.

— Так я побоялся, он сдохнет, не дойдя до места, — сообщил Еж, заметив усмешку господина. — Уж больно ослаб.

— Смотри, чтобы не сбежал.

— Да куда ему, он и в седле-то сидит еле-еле.

Волков пошел к домику монаха-отшельника. Дверь висит, а в доме ничего, клетка была железная, так и ее утащили — железо денег стоит. Кладбище за лачугой заросло, трава выше ограды каменной. Нет человека — и дикость природная сразу свое берет. Волков сел на коня и поехал дальше на запад.

Еще до обеда отряд спустился с холма, перешел большой овраг и из зарослей барбариса выбрался на хорошую дорогу, что вела на юг. Отсюда до замка миля, не больше. Его уже и видно.

Издали увидел Волков, как люди при приближении его отряда стали запирать ворота замка. Они и вправду закрывали ворота, спешили и не пустили даже мужика на телеге, торопились, словно увидали приближающегося врага. Это еще больше укрепило генерала в плохих мыслях. Он остановился и, привстав в стременах, поднял руку:

— Стрелки в линию, ружья зарядить, фитили запалить. Доспехи надеть. Господин Фейлинг, мой шлем. Сержант Франк, возьми четверых людей, поезжай вокруг замка, посмотри, есть ли где еще ворота или двери.

— Да, господин! — откликнулся сержант.

— Никак вы воевать надумали? — спросил Максимилиан, надевая шлем.

— Не я, — отвечал генерал, — не я им ворота запирал.

Когда все было готово, Волков двинулся вперед, пытаясь вспомнить, сколько же было у барона людей помимо покойного кавалера Рёдля. За ним в тридцати шагах шли солдаты с алебардами и копьями и сразу после них стрелки, затем Еж, тащивший за собой на цепи разбойника. Замыкали колону гвардейцы генерала, а уже за ними ехал на муле и отец Семион.

Волков подъезжал с плохого места, с северо-востока, то есть солнце светило ему как раз в глаза. Так можно было прозевать арбалетчика на стене и получить в лицо арбалетный болт, а опускать забрало не хотелось: жара стояла такая, что и без шлема дышать было нечем. Он просто поднял руку, словно закрывал глаза от солнца, так и поехал к стене. Не доехал он, как заметил над приворотной башней тень, и еще одну, ему было плохо видно, кто там, но кавалер услышал голос, который слышал уже не раз.

— Это опять вы, разбойник! — донеслось с башни. — Какого дьявола вы приволокли сюда своих бандитов? Что вы задумали, негодяй?

«Негодяй… Бандитов… Разбойник».

Голос был злой… И да, Волков не ошибся, в голосе так и слышались раскатистые нотки, словно вслед за человеком подкаркивал старый ворон. А тут сзади к генералу подбежал Еж и сказал:

— Господин, бригант говорит, что голосок-то похож на голос того господина, который его нанимал.

— Похож? — переспросил кавалер. Он и сам уже это знал, задал вопрос скорее для проверки.

— Ага, разглядеть он человека не может, но говорит, что голос его.

А с ворот опять доносился этот вороний голос:

— Я вас еще раз спрашиваю: какого черта вам нужно на нашей земле? Зачем вы пришли, если было вам сказано сотню раз, что барон вас не примет? Или вы разбойничать надумали?

— Верлингер, — наконец ответил кавалер, — хватит уже нести чушь, я все знаю. Я знаю, что барон давно не болен, но сейчас я пришел не за ним. Я пришел за вами. Мне известно, что это вы наняли бригантов из Вильбурга, чтобы они убили меня. Слышите, Верлингер, вы ведь, кажется, и сами из Вильбурга?

— Дурь! Вы пьяны, что ли?

— Ну да, пьян, конечно. — Волков повернулся к Ежу и закричал: — Давай его сюда!

Тот бегом кинулся к разбойнику, схватил его за цепь и потащил так рьяно, что пленник едва не упал на бегу.

— А ну отвечай, разбойник, этот человек тебя нанимал? — спросил Волков, когда бригант оказался рядом с ним. — Этот человек платил тебе деньги за мою смерть?

— По голосу — этот, — отвечал разбойник, не поднимая головы, он дышал тяжело, с натугой.

Но этот ответ кавалера не устраивал, он выхватил у Ежа цепь, дернул ее с силой.

— А ну, говори так, чтобы он на башне тебя услышал!

— По голосу я его признал, — повторил бригант.

— Что там щебечет этот бродяга? — донеслось с башни.

— Громче, громче! — взревел Волков. — Ори, чтобы он тебя слышал! Говори, кто тебя нанимал!

— Это тот человек, что сейчас говорит сверху! — что было сил закричал ослабевший бандит. — Это он меня нанял, я признал его по голосу! У него большой дом рядом с храмом Святого Андрея-крестителя в Вильбурге.

— Эй, Верлингер, вы слышали? Имеете ли вы дом у храма Святого Андрея? — спросил кавалер, пытаясь задрать голову в шлеме так, чтобы видеть верх башни.

Никто не ответил ему на сей раз. И это еще больше укрепило Волкова в правильности его мыслей, он был доволен, немного подождал и продолжил почти радостно:

— Какого же дьявола вы замолчали, Верлингер?! Отвечайте, зачем вы нанимали убийц? Чем я вам помешал? А? Говорите! Чем? Разве тем, что хотел увидеть барона, который "очень-очень болен"? Так болен, что может встать с кровати лишь для того, чтобы поехать поохотиться?

И снова ему никто не отвечал. Но теперь это уже мало беспокоило генерала, он теперь боялся лишь одного — того, что Верлингер сбежит, может быть, и с бароном вместе. Быстрее бы сержант Франк вернулся с объезда замка.

— Выходите подобру, Верлингер, иначе я возьму замок штурмом! Сегодня же я обложу его, уже к ночи тут у меня будет две сотни людей, а завтра к полудню я притащу сюда пушки. День, может два, и я пробью проломы в стенах или выбью ворота, войду, схвачу вас и повешу! Повешу как убийцу, как поганого вора или конокрада, вон на том дереве! — Кавалер указал рукой на ближайшее дерево, весьма кривое и уродливое. — А если вы выйдете сами, обещаю передать вас суду города Малена, где было совершено злодеяние, где был убит честнейший из людей, которого я знал, кавалер фон Клаузевиц. А замок ваш, если не откроете ворота… разграблю и спалю к чертовой матери, что вашему роду будет большим позором.

Волкову было не очень-то удобно, сидя на коне, смотреть вверх, доспех и шлем ограничивали видимость, но это он увидел: прямо на фоне неба, рядом с зубцом башни, появилась дуга арбалета.

— Арбалет! — тут же крикнул Максимилиан за его спиной.

«Ах ты, старый черт!» За себя кавалер ни секунды не волновался, доспех его был прекрасен, но вот разбойник и так слаб. Чтобы Верлингер не убил свидетеля, кавалер дернул за цепь, подтягивая бриганта к себе поближе, да еще и коня развернул так, чтобы собой и конем закрыть свидетеля. «Коня не погуби мне, мерзавец!» Кавалер злился, думая, что конь без всяких натяжек стоит сто талеров. Очень будет жалко потерять коня или лечить его потом.

Но ничего не произошло. Только сверху послышался молодой голос, голос сильного человека, чистый и без всякого карканья:

— Эшбахт, нет нужды для войны. Я открываю ворота.

Волков, все еще прикрывая собой бриганта, поднял голову, он ничего не мог толком разглядеть, так как смотрел вверх, почти на солнце, но он и так знал, что там наверху, на башне, стоял сам Адольф Фридрих Балль, барон фон Дениц.

⠀⠀