Первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд, или, проще, ландаман Клаус Райхерд, вовсе не похож был на знатнейшего человека большой горной земли. Лицом темен, как будто в поле свою жизнь проводил, руки, как у крестьянина, велики и тоже темны. Сидел он напротив кавалера, ни робости, ни спеси, глаза вот только весьма недобры были. Взгляд его настороженный. Словно ждал хитростей от врага. А вот Волков, напротив, едва сдерживал свою радость, то и дело одергивал себя, чтобы ее не показать. Как им принесли вино, так он велел всем удалиться. Хотел говорить с глазу на глаз с ландаманом. Ландаман Райхерд едва отпил вина из стакана или сделал вид, что отпил, поставил стакан и весьма вежливо и весьма разумно заговорил:

— Хочу сразу вам сказать, господин фон Эшбахт, совет земли Брегген уполномочил меня вести переговоры только о пленных, ни о войне, ни об осаде речи не будет. Совет земли Брегген намерен воевать.

— О, вы, горцы, славитесь своей воинственностью, — кивал кавалер. — Но я-то как раз хотел увязать вопрос о пленных со всеми иными вопросами. — Нет, он не думал, что мир упадет ему в руки сразу, он готов был начать торги, но перед этим приходилось соблюсти ритуал признания силы врага. Он решил попробовать лесть: — Вы очень сильны, и многие солдаты, узнав, что я иду в поход на кантон, сразу отказывались от дела.

Лицо ландамана не изменилось, а глаза так и смотрели на кавалера настороженно. И генерал продолжал:

— Но зато те солдаты, что пошли со мной, то солдаты лучшие. Самые храбрые и опытные, что мы вам уже несколько раз и доказали.

— К чему эти слова все? — неожиданно холодно спросил консул Райхерд. — Говорю же, уполномочен я советом кантона говорить лишь о пленных, и только…

— А я хочу говорить о деньгах, — соврал кавалер. — Сколько дадите за своих людей, сколько дадите за наемников, сколько дадите за своего генерала?

Кажется, теперь ландаман хотел ему ответить, но Волков не дал. Снова заговорил, и теперь со злостью:

— В прошлый раз я вас простил, обременил легким откупом, думал, что соседи вы мирные, но вы о мире и думать не пожелали, снова и снова распрю длили, и теперь я уже хорошую цену возьму. За всех с генералом хочу пять тысяч флоринов или цехинов или пять с половиной тысяч гульденов. И золото сразу потребую, без проволочек.

Тут Райхерд снова надумал ответить, и снова ему генерал не дал.

— А не согласитесь, так милости не ждите, пленных велю резать и в реке топить, а генерала вашего так на кол посажу прямо перед большими воротами и сегодня же стену собью, войду в город, но лишь для того, чтобы его поджечь. Город ваш, может, и брать не буду, посмотрю, как пойдет. А поверну отсюда… обратно на север. А деньги… деньги я добуду в Висликофене, отдам его на меч людям своим. А потом к Рюммикону пойду, городишко зажиточный и даже стен не имеет, а вот лесопилок, и угольных ям, и дегтярен во множестве, городок богат, вожделенная добыча для всякого, сожгу его, все сожгу, как в Милликоне, камня на камне не оставлю. И отбиться от меня вам уже нечем. Вы да ваш совет думаете в городе отсидеться. Может, и так, может, и отсидитесь, но землю вашу я разорю всю. И на помощь к вам уже никто не поспеет. Да и пойдут ли вам союзники помогать, если я сегодня пленных их казню?

Теперь на лице первого консула земли Брегген появилась неприязнь к генералу. Смотрел он на него и не скрывал того, что ненавидит этого благородного мерзавца из соседнего феода.

А Волков не унимался, видел в глазах ландамана ненависть, но продолжал:

— А еще, перед тем как сжечь Рюммикон, я заверну в горы, чуть севернее его, там, говорят, на реке Золле, в тамошних деревушках, сложено восемьдесят тысяч бревен отменного леса. И лес корабельный, и дубы какие-то драгоценные. Уж хочу узнать, в чем драгоценность этих дубов, поднимусь туда, посмотрю на них (никогда не видел драгоценных деревяшек), да и сожгу все эти бревна. Большой, наверное, костер будет от них… — Он сделал паузу в речах своих, чтобы повнимательнее разглядеть лицо ландамана.

Да, вот теперь слова его дошли до первого консула земли Брегген, теперь кроме злобы видел генерал в его глазах и озабоченность. Видно, никак не ожидал первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд, что еще и о тайных богатствах его земли знает этот проклятый Эшбахт. И, видя это, снова заговорил генерал, бросая последний свой довод:

— А к следующей кампании у меня будет столько ваших денег, что я к вам не с четырьмя тысячами людей приду по весне, а с восемью. И больших пушек у меня окажется не две, а четыре. И уж тогда за стенами своими дряблыми не отсидитесь ни вы, ни ваш совет.

Сказав это, Волков взял стакан и откинулся на спинку раскладного кресла, сел так непринужденно, словно не с врагом говорил, а со старым приятелем за стаканом вина пережидал полуденный зной. И хоть выглядел он спокойным, как раз сейчас генерал волновался. Очень волновался, ожидая от Райхерда ответа.

И человек, что больше походил на крестьянина, а не на первого консула целой земли, наконец ответил, вернее, задал ему вопрос, который Волков и хотел услышать:

— И что же вы желаете?

— Что желаю? — Генерал сделал паузу, как будто думал, как ответить на вопрос, хотя давным-давно знал, чего он желает. Наконец проговорил: — Желаю торговать. Хочу, чтобы в земле Брегген мою рожь, мой овес и мой ячмень принимали беспошлинно, и кирпич с черепицей тоже. Лес… Все, что на моей стороне реки, — все мое. Линхаймский лес — мой. Если Милликонская ярмарка оживет, желаю, чтобы мой купец имел место в первом торговом ряду. И ко всему еще желаю десять тысяч гульденов.

— Так вы мира желаете? — спросил ландаман. — Торговать хотите?

В голосе его слышалось удивление, видно, никак он не ожидал от закоренелого солдафона, каким считал Волкова, разумных требований мудрого правителя.

— Не все мне мечом проживать. Если сосед честный и не заносчивый, можно и с торговли жить, — спокойно отвечал кавалер. — Тем более что и вам это будет выгодно.

— Много вопросов, — заговорил ландаман после длинной паузы. — Напомню вам, что совет уполномочил меня говорить лишь по поводу пленных.

— Так ступайте и передайте совету мои предложения. Скажите, если примут их, я готов подписать мир.

Первый раз, первый раз он произнес это слово — «мир». Оно должно было прозвучать. Вот только генерал волновался: не рано ли? Этак горцы, сволочи, подумать могут, что ему мир нужен больше, чем им. Ерепениться начнут, заноситься. Впрочем, не в их положении сейчас заносчивыми быть. Ведь он и в самом деле может за месяц выжечь всю их землю. Ну, кроме пары крупных городов, таких как Шаффхаузен и Мюлибах. А после Милликона они в этом сомневаться не должны.

— Я передам совету ваши пожелания, — произнес первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд, вставая.

— Нижайше прошу совет земли Брегген с ответом не тянуть, — с заметной долей язвительности сказал генерал, тоже поднимаясь из кресла. — Иначе поутру начну бить стену и резать пленных. Жду ответа до зари, и не более.

Ландаман посмотрел на него и лишь кивнул головой.

Когда делегаты города уехали, к кавалеру пришли офицеры. Брюнхвальд, Кленк, Пруфф, фон Реддернауф, Роха и Дорфус с Мильке. Господа желали знать, как прошли переговоры. Но Волков не хотел ни гадать, ни обнадеживать.

— Ничем, господа, — отвечал он, — дал им время до утра. Капитан Пруфф, до утренней зори прошу вас стену не бить. А вы, господа, работы продолжайте, рогатки напротив ворот не сделаны, чего ждете? Вылазки? Палисады ставьте, окапывайте их. Готовьте фашины. Фон Реддернауф, разъезды не ослаблять. Пока для нас все идет как и шло. Готовимся к штурму, господа, готовимся к штурму.

Но штурмовать город не пришлось. Еще до захода солнца на восточные ворота пришел человек и протрубил оттуда. Звук трубы был слышен весьма далеко и долетел до шатра, около которого под навесом от солнца Волков в одиночестве сидел за столом, никого не хотел видеть, ни с кем не хотел говорить, почти не прикасался к ужину. Генерал должен был выказывать спокойствие и хладнокровие, хотя, будь он сейчас один, он бы места себе не находил от волнения. Но теперь, услыхав трубу, почти сразу успокоился. Горцы решили… Нет-нет, конечно, они не примут безоговорочно всех его требований, на это кавалер не рассчитывал, но они решили торговаться. Пожелай они продолжить войну, то просто ничего бы не предприняли до утра, а скорее всего, перетащили бы на восточную стену свои пушечки. Услыхав трубу, генерал начал успокаиваться. Попробовал свежайшей буженины и попросил у Гюнтера неразбавленного вина.

К его удивлению, самого ландамана среди пришедших господ не оказалось. Был пожилой, но все еще ретивый заместитель председателя совета кантона господин Новен. Был там председатель земельной комиссии кантона Брегген господин Брумхаймер, человек, сразу видно, важный. И третьим присутствовал в делегации финансовый комиссар казначейства при совете кантона господин Хонкель. Все люди серьезные, пришли с писарями и секретарями. Господа расселись напротив Волкова. Волков же привел на переговоры своих людей. И подобрал их не столько для советов, сколько для устрашения горожан. По правую руку от него сидел Карл Брюнхвальд — холодный и невозмутимый человек, по случаю переговоров облачившийся в начищенную до блеска кирасу и в белые кружевные манжеты, по лицу которого сразу видно, что он с одинаковой легкостью поведет колонну в пролом стены или начнет резать пленных на берегу реки. По левую руку сел майор Роха, ну, тут и говорить не приходится: безногий, мрачный, черная борода с проседью, глаз у него дурной. Таким мамаши рисовали детям своим людоедов из сказок. За спиной у Волкова сел фон Реддернауф, как и всякий офицер-кавалерист, вид он имел залихватский, так и кричащий: только укажите кого — так немедля затопчу. И последний, кто был приглашен на переговоры, то был, конечно, капитан Кленк. Ненавистник горцев был в огромном берете, в ярком колете с изрезанными рукавами, в панталонах, так же, как и рукава, часто посеченных, в разноцветных чулках, он выглядел яркой диковинной заморской птицей, то есть как и подобает выглядеть истинному ландскнехту. А уже за ними, как присутствующие, но не участвующие в переговорах, стояли Дорфус, Мильке, Фильсбибург и другие офицеры, в том числе и совсем молодые для таких дел капитан Вилли и прапорщик Брюнхвальд. Всех их не представляли прибывшим горожанам.

После холодных представлений и вежливых поклонов, когда все расселись, заместитель председателя совета кантона Новен взял слово:

— Первый консул земли Брегген Николас Адольф Райхерд передал совету ваши пожелания, господин Эшбахт. Совет рассмотрел их и вынес решение… — Он сделал паузу.

Нет, у Волкова не было на их счет никаких иллюзий, он знал, что дело только начинается. Поэтому кавалер спокойно ждал, когда советник продолжит, и Новен продолжал:

— Совет готов выслать делегацию для переговоров, и делегация сия будет уполномочена решать все вопросы, в том числе и земельные, решение делегации будет заранее одобрено советом земли Брегген.

«Конечно же, сейчас будет „но“…»

Так и случилось.

— Но сие будет возможно при выполнении наших условий.

Волков даже не сомневался, что условия будут. Целый год — целый год! — его службы в гвардии прошел при переговорах. Он часами стоял при герцоге, за спинами важных персон, когда его сеньор и другие сеньоры и их советники говорили днями напролет с сеньорами и советниками еретиков-мятежников. И от нечего делать, чтобы не дремать стоя, он еще тогда стал вслушиваться в разговоры. Кое-чему удивлялся, кое-что запоминал. И уже к концу того года поймал себя на мысли, что понимает, чего хотят одни и чего хотят другие. Он стал слышать смысл в бесконечных упреках и распрях и видеть, к чему затеваются дрязги и свары. Те переговоры то неожиданно заканчивались из-за обиды или прихоти какого-то сеньора, то снова затевались. Но среди лавины ненужной болтовни, среди интриг и хитростей кавалер еще тогда стал улавливать замыслы и выгоды, которые преследовались разными сторонами. И теперь ничего нового он от горожан не слышал.

— Для начала, для укрепления доверия меж сторонами надобны видимые акты миролюбия, — продолжал советник.

— Миролюбия? — нараспев переспросил майор Роха. В устах этого мрачного человека доброе слово прозвучало весьма странно.

Советник Новен покосился на него и повторил:

— Да, надобны нам акты миролюбия.

— И что это будут за акты? — уточнил Роха. И пока Волков был доволен его вопросами. Они были кстати, и весьма своевременны.

— Господин Эшбахт, исходя из миролюбия своего, пусть снимет осаду с города Шаффхаузена, — заговорил на сей раз господин Брумхаймер.

За спиной Волкова вызывающе фыркнул Кленк: нет, ну вы слышали его? А Роха и Брюнхвальд одновременно повернули головы к генералу: ну, и что вы скажете на это, господин генерал?

Но Волков абсолютно спокойно спросил:

— Это все ваши требования, господа?

На самом деле он даже не сомневался, что не все. Это был первый вопрос для проверки его реакции.

Господа делегаты переглянулись, и советник Новен продолжил:

— Еще мы просим в знак примирения отпустить пленных.

— Безвозмездно? — уточнил кавалер. Он знал, что они уже начали торг, и поэтому хотел услышать от них первых ту сумму, которую они приготовили.

— Да, безвозмездно, — первый раз за разговор заговорил финансовый комиссар Хонкель. — Совет земли Брегген после такого жеста с вашей стороны будет уверен, что вы расположены к миру.

— А вот я в таком случае не смогу быть уверен, что совет земли Брегген расположен к миру: вдруг эти пять сотен человек будут по-новому вооружены и войдут в новое войско против меня? — Он сделал паузу, ожидая возражений от горожан и убеждений, что такого быть не может, но возражений, как ни странно, не последовало, и тогда генерал продолжил со всей возможной благосклонностью: — Ну, это недоверие мы можем разрешить, я согласен передать вам пленных безвозмездно, но перед этим я велю отрубить им правые руки по локоть, чтобы они больше не смогли драться против меня. Вы согласны, господа? Решение это, как и решение царя Соломона, будет приемлемо и для вас, и для меня.

Нет, это предложение явно не понравилось делегатам. Они опять переглянулись. Уж им никак не хотелось прослыть людьми, которые дали добро на такое безжалостное увечие своих людей и союзников. Нет, конечно нет, не готовы были господа переговорщики брать на себя такую ответственность.

— Или все-таки вы предложите мне золото, господа? — видя их нерешительность, продолжил кавалер. — Я просил у вашего ландамана десять тысяч гульденов.

— Сия цена чрезмерна, — сразу отозвался комиссар Хонкель.

— И какова же будет нечрезмерная цена? — спросил у него Волков.

— Совет одобрил четыре тысячи дукатов золотом, — отвечал, не задумываясь, Хонкель.

«Четыре тысячи? Нет-нет-нет… Да и вообще, сдается мне, что ты, мерзавец, врешь».

— Это цена пленных или это цена снятия осады? — уточнил генерал и этим уведомил делегатов, что на два дела сразу этой суммы ну никак не хватит.

Господа теперь не только стали переглядываться, но сблизились, начали шептаться меж собой. И после такого рода совещания Хонкель сообщил:

— Шесть тысяч гульденов, и вы отдаете нам пленных, снимаете осаду и выводите гарнизон из Висликофена.

— Вы слыхали, какая наглость! — воскликнул Кленк.

Господа старшие офицеры заерзали в креслах. Они были солидарны с ландскнехтом, в том сомнений не было. А младшие, которые стояли за их спинами, начали шептаться. Но теперь Волков уже не обращал на них внимания. Теперь, в этих прениях, он почувствовал запах столь вожделенного им мира. И ради него кавалер был готов идти на уступки даже в том случае, если это не понравится его офицерам.

— Десять тысяч, и я снимаю осаду, отдаю вам пленных и вывожу гарнизон из Висликофена.

— И тогда вы уводите своих людей на свой берег реки! — радостно, едва не вскочив с места, воскликнул Хонкель, ни с кем больше не посоветовавшись. И при этом ни Новен, ни Брумхаймер его не одернули.

Волков это заметил. Получается, они сразу были согласны на десять тысяч золотых. Значит, уступать он им больше не обязан.

— Нет, десять тысяч гульденов, и я отдаю вам пленных, снимаю осаду и вывожу гарнизон из Висликофена. Но войско останется на этом берегу. Я отойду к Милликону, в свой лагерь, и буду ждать там вашу делегацию на переговоры. Пусть приезжает ландаман сам. — Так переговоры становились более весомыми. — Буду ждать одну неделю, после начну войну.

— Мы передадим ваши пожелания совету кантона, — заверил Новен.

— А еще передайте уважаемому кантонсраату вашей земли, что ответа я буду ждать до утра, до рассвета, а после начну бить стену и казнить пленных.

— Мы передадим это совету.

— Господа, чтобы совет ваш еще быстрее принимал решения, так передайте ему, что, пока не будет промеж нами мира, я приостанавливаю всякую вашу торговлю по реке. Отныне ни одна лодка не пристанет к вашему берегу и не отплывет от него и ни один плот с лесом. А то, что отплывет, так будет мною взято.

На это господа переговорщики ничего не ответили. Лишь Новен кивнул, показывая, что передаст все сказанное генералом совету.

«Ну вот, кажется, и пошло дело, не так уж эти горцы и воинственны, не так уж яростны становятся, особенно когда пушки бьют стены их столицы».

Теперь, после волнения и тревоги, Волков мог немного успокоиться. Пока… пока дело шло как ему надобно, в том русле, которого он и добивался. Правда, офицеры уходили от него не очень довольные. Один фон Реддернауф вроде был доволен, поклонился да ушел себе. А остальные так ему кланялись, словно он их только что оскорбил. Даже Карл Брюнхвальд — и тот в глаза ему не смотрел, отворачивался. «Чего им надо? Угрюмые пошли, недовольные. А Кленк еще и посмотрел как на врага». Откланивались они чересчур сдержанно. Никто ему и слова не говорил, а Роха — так тот, немного отвернувшись, рукой махнул, и жест его выражал: мол, не то все это.

А чего же они ждали? Неужели они хотели продолжать? Для чего? Не иначе думали, что пробьют стену, войдут в город да пограбят? Или злятся, что он принял решение, даже их не спросив?

Поведение офицеров Волкова, признаться, сильно удивило, да и огорчило. Не хватало еще раздора между генералом и первыми его помощниками. Худшее, что в войске может быть, так это вражда между офицерами и недоверие офицеров к командиру войска. А тут еще Габелькнат, пошептавшись с товарищами и назначенный ими делегатом, отважился подойти к нему и спросить:

— Господин генерал, это что же, война закончилась, что ли? — И в его голосе, помимо удивления, отчетливо слышалось разочарование.

«Старым дуракам, кажется, мало денег, а этим чего не хватает? Веселья? Буйства в городе? Горожанок молодых?»

— Пока еще ничего не ясно, — отвечал генерал молодому господину.

В общем, нужно было выяснить, что происходит, выяснить, отчего офицеры злы, и разрешить эту неприятность. Поэтому, пока было время, Волков велел Габелькнату:

— Идите, Габелькнат, найдите всех первых офицеров и скажите, что жду их на ужин.

Молодой господин поспешил выполнить распоряжение и ушел. А генерал послал Гюнтера к поварам, чтобы приготовили они ужин самый лучший из того, что есть.

А до ужина и не знал, чем заняться. Сидеть на месте не мог, поехал объезжать роты по всему периметру осады. А тут его догнал вестовой и сообщил, что горожане привезли сундуки.

— Так скоро? — удивился генерал, он и вправду не ожидал, что они согласятся на его предложение, да еще ничуть не промедлив.

Кавалер сразу поехал считать золото. Приказчик, привезший золото, потребовал от него сразу отпустить пленных. Потребовал!

Но генерал слушать его не стал, сначала взялся то золото считать, как обычно, позвав для этого человека, которому доверял. Они с Максимилианом взяли бумагу, чернила и в присутствии доверенного лица, привезшего деньги, все их пересчитали, счет свой записывая. Деньги считать кавалер любил. Тем более золото. После того, сложив все монеты в мешки, а мешки спрятав в два сундука, он сказал горожанину:

— Доверия у меня пока к вам нет. Пленных отпущу, как сниму лагерь. Лагерь сниму завтра утром. До утра пусть еще при мне побудут.

Горожанин думал настаивать, но генерал разговор прекратил, велев молодым господам проводить человека.

И к ужину он уже пришел в настроении добром, и даже недовольные лица офицеров не могли ему уже его доброго духа испортить. И, видя, что соратники его невеселы, а Кленк так и вовсе не явился к ужину, сославшись на хворь, он сразу начал:

— Отчего же вы, господа, недовольны? Кампания к концу подходит, слава богу, враг на уступки идет. А вы так мрачны, словно потерпели мы поражение?

На вопрос ему никто, кажется, отвечать не хотел, лишь капитан Пруфф, видимо, не понимая, в чем дело, так как не был на переговорах, а был при своих пушках, за всех и сказал:

— Так разве мы мрачны? Чего нам мрачными быть, коли мы дело заканчиваем победой. — И тут же, оглядев всех присутствующих, спросил у полковника Брюнхвальда: — Или что-то было, чего я не знаю?

— Господин генерал уж больно быстро завершил дело, — ответил ему Брюнхвальд, — и мы, и солдаты иначе о конце дела думали.

— Думали в город войти? — спросил его Волков.

— Да, именно так и думали, — отвечал полковник. — Кленк аж мечтал о том, говорил, что попросится идти первой колонной, говорил, что сам своих людей поведет. И мои люди готовились.

Волков нашел глазами Дорфуса и, указывая на него ножом, спросил:

— Вы, капитан… вы тоже за штурм?

— Признаться, да, господин генерал, — отвечал ему Дорфус. — Столько пройти, столько побед одержать, чтобы вот тут, у самых ворот их города, пойти отступить?

— Вот именно! — воскликнул Роха. — Если снова свара затеется, так получится ли второй раз такое? Сможем ли к их стенам подойти, как сегодня?

Кажется, он выражал мнение большинства офицеров. Волков немного помолчал, а потом снова спросил:

— Вы, Дорфус, все знаете, я из ваших знаний силу черпаю, так ответьте, каков сейчас гарнизон в городе?

Молодой капитан штаба сразу не ответил, стал прикидывать и лишь потом заговорил:

— Наверное мне то неизвестно. Думаю, человек пять сотен или больше, но не более тысячи.

— А сколько горожан имеют оружие и доспех и сколько из них в деле до сего дня бывали?

— Это тем более мне неизвестно.

— Может, пять сотен, а может, и еще тысяча, — продолжал генерал. — И я не хочу узнать сие. Я уже входил в один город, так входил, что потом не знал, как из него выйти. Так я еще хоть вышел, а многие из моих товарищей так на улицах того города и остались. Я не хочу в четырех днях пути от главного нашего лагеря потерпеть поражение при штурме. Как вы не понимаете? Случись что, потеряй мы людей в городе, так враг приободрится, снова начнет силы собирать. Нет, уж слишком велик риск. И я Бога молил, чтобы они пошли на мои условия и решили войну заканчивать.

— Бога молил? — Роха хмыкнул, и усмешка его была неподобающа для разговора со старшим офицером. — Надо было Бога молить, чтобы победу при штурме даровал. Надо было рисковать. А если горожане уперлись бы, так подпалили бы город, сами же вы, господин генерал, велели фашины для поджога готовить, вон горы их лежат.

— Рисковать нужно, когда на то причина есть, а тут враг сам на все наши условия идет. А вам, майор Роха, риск не для чести, не для победы нужен, а для грабежа.

— А может, и так, что же плохого в честном грабеже? То дело солдатское вечное. На то мы и живем.

— Угомонитесь уже, хватит, вы в Милликоне столько взяли, что целый день потом награбленное баржами вывозили и за день едва управились, — урезонивал своего офицера генерал.

— Так всего того, что взяло все войско за всю кампанию, будет меньше, чем вы, господин генерал, взяли откупов с городов! — резко говорил Роха. — Ваши сундуки с серебром и золотом уже на трех телегах не укладываются.

— Все ли так думают?! — Волков вскочил.

— Да все, все, господин генерал, оттого вы и хотите мира, что вам уже достаточно, вы за богатство свое и волнуетесь, из-за него и рисковать не хотите. Зачем же теперь вам рисковать, теперь у вас взятого с избытком, — продолжал Роха, уже на крик перешел в запале. — А нам, может, тоже серебро надобно. — Едва не вскочил, уже пальцами за край стола схватился. Но одумался, заткнулся наконец.

Генерал же все выслушал с каменным лицом, ничего майору не ответив. Повара и слуги замерли: ой, что будет! Молодые господа, которые сидели в конце стола, выглядывали, ожидая чего-то. Но никто из них не произносил ни слова. Остальные же старшие офицеры тоже молчали, отводили глаза. Хоть ничего и не говорили, но видно было, что с Рохой они согласны. И главное, что полковник Брюнхвальд, сидевший, согласно званию своему, прямо по правую руку генерала, тоже молчал. Смотрел себе в тарелку и молчал, не одернул горлопана Роху, не встал и ничего не сказал в поддержку генерала. Словно не было за столом дерзостей и криков.

Генерал со злости швырнул салфетку на стол, встал резко и сказал строго:

— Как доедите, господа офицеры, так ступайте к своим ротам. Утром снимаем лагерь. — И пошел в свой шатер и злой, и голодный.

⠀⠀