Не дожидаясь отряда, который должен был привезти хороший порох, Волков, чуть рассвело, стал собираться в поход. Порох он взял тот, что был в арсенале города Висликофена. Плохой не плохой, делать нечего. А еще забрал у Эберста двести человек, решив, что подошедший с порохом отряд полковника усилит.

Покормив завтраком людей, еще до полудня войско пошло на восток, чтобы чуть погодя свернуть к югу. Пошли быстро: лошади отдохнули, и их было в избытке. И уже до вечера отряд ждала первая удача. Передовой кавалерийский дозор сообщил, что в часе солдатского шага с севера идет отряд горцев в семь десятков человек при малом обозе. Генерал тут же послал фон Реддернауфа с двумя сотнями кавалеристов вперед с приказом тот отряд догнать и сковать, не вступая в бой, чтобы ни людей, ни даже коней не потерять. А сковав, дождаться людей Рохи и самых быстроногих пехотинцев из полка Брюнхвальда. Так и сделали, отряд врага был остановлен у озерца. Дуракам-горцам бы бросить свой обоз да оружие и уйти, через озеро или еще как, но они решили, что отобьются, и, послав в соседнюю деревню за подмогой, поставили телеги в круг. А подмога из деревни не пришла. И в том-то кругу почти все горцы и были побиты еще до захода солнца подошедшими солдатами и стрелками. Немногим врагам, самым удачливым, удалось, прыгнув в озеро, уплыть. А еще через час к тому месту пришло все войско и встало на привал.

И на следующее утро — опять везение. Не прошли и четверти намеченного пути, как снова отличились кавалеристы. На сей раз без всякой драки разъезд ротмистра Эйфенгофа захватил обоз из двадцати восьми телег. Обоз был с провиантом и посудой для готовки пищи, конскими упряжами, весьма хорошими, и подковами, а еще в обозе имелось то, что для солдат является вещью такой же важной, как еда, броня или оружие: в трех телегах нашли сто сорок пар крепких башмаков, которые солдаты войска тут же разыграли промеж себя.

Ах, какое это было удовольствие — громить обозы и мелкие отряды врага. Каждой такой победе генерал радовался. Да то было несложно объяснить. Всякая мелочь, что далась ему без потерь, казалась ему милее, чем яркая, большая победа с потерями. Он очень-очень не хотел терять солдат. И причин для того много. Одна из них та, что с потерей всякого человека своего он терял часть своей силы. Вторая причина в том, что для славы ему нужно было вывести из вражеской земли как можно больше солдат. Среди воинского сословия весьма важна репутация, и та репутация складывается из трех главных вещей: жаден ли генерал, удачлив, бережет ли людей. По этим трем кондициям солдатства корпорации и решали, в какую кампанию с каким генералом идти. И последняя причина была в том, что Волков просто не хотел видеть убитыми или мучимыми ранами людей, которые доверили ему свои жизни, что пошли за ним. Поэтому он и радовался без боя захваченному обозу или почти без потерь перебитому отряду врага.

Вечером, когда нашлось хорошее место для привала, когда офицеры ужинали, пришел кавалерийский ротмистр и сказал:

— В двух часах солдатского шага отсюда лагерь врага.

— Много у него палаток? — первое, что спросил генерал.

— Нет, пятьдесят-шестьдесят. Но телег вокруг много, и лагерь сам укреплен.

— Ну, теперь они будут все лагеря укреплять, — заметил Брюнхвальд.

— А как же вы через частокол рассмотрели, что в лагере шестьдесят палаток? — спросил у ротмистра капитан Дорфус.

— Лагерь стоит у входа в долину, по краям у него горы, въехали на пригорок и посмотрели.

— Значит, и они вас видели?

— Скорее всего, — отвечал кавалерист.

— Какие-нибудь еще войска видели? — спросил Волков.

— Нет, с юга в лагерь шел небольшой обоз, а войск ни по пути, ни вокруг лагеря я не встретил.

— Что ж, прекрасно, — кивнул генерал. — Господа, завтра непростой день, скорый марш, и я надеюсь, что после марша бой, прошу вас за столом не засиживаться и подготовить свои части к непростому дню.

Офицеры заканчивали ужин и расходились.

Утром, на заре, прошли маленькую деревеньку, что стояла на пригорке, у той деревни было странное название: звалась она Рэ. Сразу за поворотом по дороге от деревни лежала прекрасная Гуссенская долина, которую запирал частокол вражеского лагеря. Вот только окопан он был не так хорошо, как этого требовал от своих солдат кавалер. Ров, окаймлявший лагерь, оказался не очень глубок.

«Поленились, значит. Прекрасно».

— Господин полковник, пусть ваши люди соберут тысячу фашин, — обратился он к Брюнхвальду.

— Будем поджигать? — спросил тот.

— Конечно, иначе на эти заборы много пороха и ядер уйдет.

— Распоряжусь немедля, — отвечал полковник.

А Волков со своим выездом поехал дальше и нашел хорошую возвышенность для осмотра. С нее было видно, что творится в лагере. А там вовсю готовились к обороне, суетились людишки.

— Я посчитал! Сто шесть палаток! — воскликнул Румениге.

— Их там больше тысячи! — заметил Габелькнат возбужденно. — Кавалеристы ошиблись, что ли?

Его тон, кажется, задел Максимилиана, и тот заметил:

— Их меньше тысячи, господа. Часть палаток — офицерские, часть — это возницы и повара. А кавалеристы не могли знать, сколько пополнения придет в лагерь, пока мы сюда будем идти.

Юнцы умолкли, поняв свою неопытность, а генерал был благодарен знаменосцу за то, что унял их. Он внимательно смотрел на лагерь.

А над лагерем развевались несколько знамен. Одно знамя земли Брегген, двух других генерал не знал. Он послал за Дорфусом, тот должен был посмотреть знамена и сказать, с кем нынче придется иметь дело. Сам же Волков предполагал, что одно из полотен — это личный штандарт генерала Каненбаха, а второе — знамя райслауферов из южной земли.

Тем временем, свернув с дороги, пехотинцы пошли по полю, густо поросшему пшеницей, обходя лагерь и с запада, и с востока. Каненбах лагерь поставил неправильно, теперь это было очевидно, это бросалось в глаза и продолжало радовать кавалера. Он сам разбил бы лагерь на возвышенности, восточнее, и черт с ним, что он не перегораживал бы тогда дорогу, зато его было бы труднее брать. Волков не отрывал глаз от лагеря, разглядывал его, словно обжора, изучающий богатый стол, ища глазами его слабые места, как гурман на заставленном кушаньями столе искал блюдо любимейшее, когда к нему на холм поднялся капитан Пруфф.

Он тоже посмотрел на укрепление и заговорил:

— Ну что, начну бить северную стену, а к вечеру закончу. — Он предлагал это просто и обыденно, словно говорили о разделке курицы к обеду.

— Пробуйте западную, ту, — указал рукой генерал, — сможете? Если получится, загоню на западную гору мушкетеров, они постреляют, им там хорошо будет, оттуда весь лагерь как на ладони.

— Не очень удобно мне будет, большой угол, — отвечал артиллерист, — впрочем, попробую, кажется, есть вон там место, попрошу Шуберта подравнять место под пушки.

— Так и сделайте.

— А что же мне… Где мне встать? — подъехал к ним капитан Кленк.

— По склону горы обойдите лагерь, станьте на юге, — отвечал генерал, указывая рукой. — Окопайтесь обязательно. Палисад и контрпалисад непременно должны быть.

Естественно, Кленку это не понравилось, не очень любили ландскнехты ковыряться в земле и строить заборы, но генерал после недавних побед приобрел в глазах подчиненных такой авторитет, что даже ландскнехты не осмеливались с ним спорить.

— Как вам будет угодно, господин генерал, — отвечал Кленк.

И тут звонко ударила пушка. Кулеврина. И Кленк, и Волков посмотрели на Пруффа. И почти в то же время небольшое ядро глухо шлепнулось в землю почти под копытами коня Кленка. Над стеной лагеря поплыло белое облако.

— О! — воскликнул ландскнехт и засмеялся. — Эти болваны, кажется, обзавелись пушкой.

А вот артиллерист Пруфф, напротив, весел не был. Он внимательно всматривался в крепость. Теперь от его равнодушия и следа не осталось. Наличие даже одной пушки у врага все меняло.

— Да-а, кто ж знал, кто ж думал… — задумчиво говорил артиллерист. — Придется людям Шуберта потрудиться больше, чем я поначалу решил… Господин генерал, придется мне пушки ставить вон там, на холме, а кулеврины… — он стал смотреть по сторонам, — да, поставлю их прямо тут, для дуэли место хорошее, мы повыше их будем, иначе они меня будут изводить контрбатарейным огнем. А вы тут, господа, не стойте, тут вы хорошая мишень.

А вот сейчас генерал не стал спорить со своим опытным офицером, пусть ставит пушки, где ему лучше, да и с места того, на котором стоял, он съехал, дабы не давать врагу надежду закончить дело, убив или ранив командира.

Солдаты принялись за дело: кто ставил рогатки, кто собирал дрова и хворост, связывая это все в фашины, кто остался в боевом охранении. Саперы Шуберта стали готовить позиции для больших пушек, а кулеврины, въехав на холм, почти сразу затеяли дуэль с пушкой врага. Началась уже привычная для Волкова пальба. Над долиной, над лагерем поплыли клубы белого дыма. А генерал объехал по кругу весь лагерь врага, не поленился, аж два раза объехал, осмотрел рвы, выходы, дороги, частокол — он все хотел видеть сам. И был осмотром доволен. Лагерь оказался не самым крепким. Но нужно было торопиться, все время торопиться, не давать врагу собраться с силами, бить, пока противник разрознен, несобран, слаб. И Волков уже почти знал, как станет действовать. Пушки и мушкеты, пушки и мушкеты — вот его сила, вот его преимущество. И именно так он и собирался бить неуступчивых горцев.

«В тяжкий день такой-то, года такого-то от Рождества Христова вор, и разбойник, и смрадный пес смрадного папы Эшбахт с двадцатью тысячами нечестивого воинства своего пришел к деревне Рэ. И был он со многими пушками при обильном зелье пушкарском, и при нем были кавалеры во множестве, проклятые все Господом. И увидал там доброго человека и человека богобоязненного генерала Каненбаха с людьми его немногими. И было тех людей пятьсот. И там встал вор и разбойник Эшбахт. А добрый Каненбах со людьми стоял в крепостице, за тыном и за рвом. И, скрежеща зубами, пес папский Эшбахт пошел на них со всеми своими нечестивцами. И стал бить из пушек, и запалил стены крепостицы, и внутрь пошел.

Стали люди доброго Каненбаха молиться. Господь даровал им крепость духа, и стали они биться. И бились так, что по локоть были их руки в крови поганой, и попирали они горы трупов, и не было вокруг них места, где б не лежали мертвые нечестивцы. Но каждый из добрых людей Каненбаха бился с сорока нечестивцами, и не убывало их, оттого и не могли они всех одолеть. Но и разбойник Эшбахт не мог их взять.

И тогда пес папский Эшбахт, не взяв их в честном бою, велел бить по ним пушками и другим огневым зельем, избивая их во множестве. И пало знамя их, и сам добрый человек Каненбах пал израненный. Многие люди его пали. И тогда ослабли духом люди его, и стали уходить из крепостицы, идя на юг, но их по выходе встречали проклятые Господом кавалеры и топтали конями. А иные, что не пошли из крепости, стали оружие свое бросать и просить у пса Эшбахта и его людишек нечестивых милости. И они, и сам Каненбах были нечестивцами полонены. И скорбь была в том над всей землей Брегген».

…Взяли почти пять сотен пленных, большинство пленных были райслауферы из соседней южной земли, но даже их генерал велел не трогать. Тем более не разрешал резать местных. Все они были ему нужны, особенно офицеры и сам генерал Каненбах, тяжко раненный в левую руку картечью либо мушкетной пулей.

— Руку пришлось отнять, — говорил лекарь Волкову. — Он в дурном здоровье, крови потерял изрядно, а сам немолод, уже не знаю, сберегу ли его.

— Да уж приложите усилия. Он мне надобен, слышите, надобен.

Сказав это, кавалер пошел в палатку, чтобы поглядеть на поверженного врага. За ним хотел было увязаться Габелькнат, но у прапорщика Брюнхвальда хватило ума и такта его остановить.

В палатку Волков вошел один. Каненбах, страдающий, лежал на боку к нему спиной, культю его запеленали в тряпку. Сам горец чуть раскачивался от боли, как будто баюкая обрубок. Он словно почувствовал, да нет, скорее услышал лязг доспехов, и оттого повернулся.

— А, победитель пришел насладиться зрелищем поверженного врага!

Волков молча смотрел на него. Каненбах был бел, совсем бел лицом и едва шевелил серыми губами.

— Уж не знаю, чего вы задумали, почему не убили меня, а лечите, но скажу вам сразу: не надейтесь, я вам никакой помощи не окажу, а буду лишь мешать всячески по мере сил. Господом Всемогущим клянусь!

Кавалер опять ничего ему не ответил: упрям, как и все горцы, глуп, как и все упрямцы.

— А если бы вы мне в руки попались, так я бы вам жизнь сохранил, только лишь чтобы доставить вас в Шаффхаузен, а там четвертовать на площади.

Волков и на этот раз ему ничего не ответил, а повернулся и пошел прочь из палатки.

«Можешь пыжиться, старый дурак, и надувать свои дряблые щеки, но раз уж попал ко мне в руки, то сделаешь то, что мне надобно. Не живой, так мертвый всяко будешь мне полезен, и согласия твоего мне не нужно».

Захват генерала живым — то была удача. Вообще бой за лагерь прошел хорошо. Все из-за того, что старый генерал плохо поставил и плохо укрепил лагерь. Пруфф снес большой кусок западной стены, Волков даже морщился, видя, как излишествует капитан, тратя порох и ядра. Пушка горцев так и не стреляла: ее разбили еще прошлым днем. А полковник Брюнхвальд к утру подготовил столько фашин, на сколько ему хватило веревок. До зари, чтобы не быть мишенями у вражеских арбалетчиков, солдаты стали носить те фашины к северной стене, к проходу. Завалили ров и набросали их под частокол, а с восходом солнца запалили. И стена прогорела, прогорела быстро. И получилось, что у лагеря два больших пролома: один, западный, пробили пушки, там построилась колонна из ландскнехтов, а северная стена прогорела, и проход там оказался весьма велик — перед ним начала строиться колонна из людей Карла Брюнхвальда. Горцы, больше опасаясь удара с севера, встали у прогара большой баталией, но Волков не торопился атаковать, к чему ему потери, он и так знал, что до вечера управится, и поэтому велел привезти сюда кулеврины. Кулеврины поставили совсем рядом, за рвом, и били они так часто и так метко, что горцы понесли немалые потери, попятились от огня и отошли в глубь лагеря. А уж за ними через ров полез Вилли с сотней мушкетеров и там, среди палаток и телег, стал весьма успешно избивать горцев и дальше, а уже за ним последовали пехотные роты. И ландскнехты после нескольких залпов картечи без труда смяли у западной стены тех, кто их думал остановить. С двух сторон навалились на горцев и сразу оттеснили их к южному углу лагеря. Там горцы огородились телегами, ощетинились, желая драться насмерть. Но опять кавалер не дал им повода стать героями, а опять звал пушки и, пока те не подошли, велел Рохе бить глупых, не переставая, из мушкетов и аркебуз. А когда большие пушки докатились до надобного места, то дело сразу и разрешилось. Генерал Каненбах решил из лагеря вырваться и пошел в атаку сам, пошел на ландскнехтов, желая пробиться к южному выходу из лагеря. Тут и началось для горцев побоище. Были убиты знаменосцы, строй смешался от огня пушек и стрелков, а ландскнехты ничуть не подвинулись, не отошли. И лишь немногие горцы и наемники пробились к выходу, но и там не нашли спасения — выбегая из лагеря без всякого строя, попадали они под копыта лошадей фон Реддернауфа, что сторожил беглецов с юга. А потом и генерал пал, и горцы пришли в смятение, невиданное Волковым доселе. И первый раз на его глазах на крики «бросай оружие» так они и поступали, а не бились до смерти, как это бывало раньше.

⠀⠀