Сам собой пропал аппетит. Вернее, не пропал, просто стало сейчас Волкову не до еды. Им овладело то волнение, которое бывает перед очень важным делом. И когда это волнение посещает деятельного человека, разве может он усидеть на месте?

Господ Румениге и Габелькната Волков отправил к полковнику Брюнхвальду и майору Рохе, которые со своими частями стояли под Эвельратом, ожидая приказа выдвигаться в Лейдениц для погрузки. Молодые господа получили тщательные инструкции, которые они должны были донести до Брюнхвальда и Рохи, после чего сразу уехали.

А сам генерал, так толком и не позавтракав, велел господину Фейлингу ехать в лагерь, что был разбит чуть южнее Эшбахта, и сказать капитану Кленку и майору фон Реддернауфу, чтобы собирались со своими ближайшими офицерами на рекогносцировку. Волков думал показать господам места, дорогу на юг и берег, на котором они будут ждать баржи, после того как он сам высадится в кантоне.

— Что? — Жена, спустившись на первый этаж, увидала суету в доме, готовящихся в дорогу молодых господ и с ними своего мужа. — Куда вы? Уезжаете?

— Надобно мне, госпожа моя, — как можно теплее отвечал он.

— Да как же вам надо?! Вы же одну лишь ночь дома были! И уже уезжаете.

— Говорю же вам, дорогая супруга моя, — продолжал Волков терпеливо, — враг зашевелился, надо мне ехать.

И конечно, она тут же спросила:

— А куда едете? А вернетесь-то когда?

Сама его за рукав поймала, не выпускает, в лицо ему заглядывает.

Вот и что ей, гусыне, отвечать? Сказать, что едет он на войну и не разумеет до конца, вернется ли вовсе?

— Еду я с господами офицерами сначала на юг наших владений, а оттуда в Лейдениц, встречать друга нашего Брюнхвальда. А как узнаю, когда домой вернусь, так о том вам весть пришлю, — сказал кавалер. — А волноваться вам в вашем положении не нужно. — Он даже погладил ее по большому животу. — Чрево свое берегите.

— Войну затеяли? — Ее лицо потемнело буквально на глазах.

— Да не затевал я ее, я ее закончить думаю.

— Да когда же вы уже навоюетесь? — завыла Элеонора Августа. Слезы ручьями, словно воду кто на лицо ей льет. — Когда я мужа видеть буду, когда спать буду спокойно? Когда мне виденья про смерть вашу перестанут мерещиться?

Она вцепилась в его одежду еще сильнее.

«Ну не дура ли?» Он аккуратно высвободился из ее рук.

— Нет нужды вам такие видения смотреть, сам я не воюю, я генерал, воюют мои солдаты и офицеры, а я от войны далеко сижу. И говорю же вам, скоро вам весть пришлю. Не кручиньтесь и себя злыми думами не изводите.

Кони были оседланы, вещи уложены в телеги, Гюнтер, гвардия, молодые господа ждали генерала. А на выходе, вот еще незадача, и Бригитт на него кинулась. Повисла, держа крепко, и тоже в слезах.

«Да что же вы меня оплакиваете?! Глупость какая! Так ведь и беду накличете, бабы глупые».

Он отправил Максимилиана с частью своих гвардейцев и со своими вещами к амбарам, а с Кленком, фон Реддернауфом и ближайшими их офицерами и капитаном Дорфусом поехал на юг, к рыбацкой деревне.

Сержант Жанзуан обжился там. У берега две лодчонки, сети сушатся на солнышке, лачуги подправлены, дым из очагов идет, пара женщин настороженно и даже с опаской поглядывала на приехавших офицеров, понимая женским своим чутьем, что такое неспроста.

«О, бабенок завели люди сержанта. Это хорошо».

Надо отдать должное старому сержанту, маленькую заставу на холме он превратил во вполне себе крепкий маленький форт. Окопал как следует: ров в человеческий рост глубиной окружал заставу. Крепкий частокол, рогатки — все по уму. Старый сержант знал, что делал, за что и получил при встрече заслуженную похвалу от генерала.

— Ну, — спрашивал Волков, уже оглядевшись, — как они там?

Жанзуан, конечно, понимал, о ком идет речь, и, видя, что его слушают все остальные офицеры, доложил:

— Так-то тихо, баржи ходят туда-сюда, а солдат мой, Вилли Гупп, неделю назад поутру, когда снимал сеть, видел офицеров ихних, были они верхом, дюжина, не меньше. Рано было, но они приехали к реке, смотрели на нашу сторону, а один все рукой показывал на наш берег и что-то говорил.

— Вот поэтому, господа, — говорил генерал, — мы на берег не пойдем, смотреть на ту сторону станем из-за кустов. Не хочу, чтобы и нас так увидали с той стороны.

Так они и сделали — прячась за кустами, ходили вдоль берега и слушали капитана Дорфуса, который, сверяясь со своей картой, все объяснял:

— Вот, господа, как раз напротив этого места и стоит их лагерь. Меньше мили отсюда, берег там пологий, и вода глубока, я видел, как к нему баржи приставали. Лучше места для выгрузки нет, разве что только на пирсы выходить.

Офицеры понимали, кивали головами, спрашивали:

— Так, значит, лагерь прямо тут?

— От берега направляйтесь ровно на юг, мили не пройдете, как будет дорога, двести шагов по ней на запад — и вот уже рогатки, восточный край лагеря.

— А с другой стороны можно дойти? — интересовался генерал.

— Можно, — капитан снова заглядывал в свою карту, — выходите прямо на пирсы Милликона, идете также на юг, и на окончании города будет западный край лагеря. Не промахнетесь.

Офицеры говорили о том, что сегодня же выведут к этому месту войска, чтобы быть готовыми. А Волков, хоть и думал о своем, разглядывая карту капитана, просил их встать лагерем в миле от берега, чтобы, не дай бог, враг ничего не заподозрил. И когда те обещали, что сохранят свое присутствие от противника в тайне, стал говорить сержанту Жанзуану:

— Высаживаться будем до рассвета, и чтобы местом в темноте не ошибиться, тебе надобно в трех местах к утру ближе разжечь костры.

— Где прикажете разжечь? — спрашивал сержант.

— Один прямо здесь, на этом берегу. Другой — ниже по реке, прямо напротив пирсов Милликона, а третий — на восточной оконечности острова, чтобы мы в темноте на остров не наскочили.

— Думаете идти на лагерь с двух направлений? — удивился Дорфус.

— А что? Нехороша мысль? — спросил кавалер. — Почему не атаковать его с разных сторон, вы же говорите, что лагерь не защищен ни с одной из сторон.

— Не знаю даже… Сил у нас мало будет. Бить придется одним полком, может, лучше собрать все силы в кулак и смять их с одного направления?

Другие офицеры слушали их молча.

— Может, может, — как будто соглашался с капитаном генерал. Но далеко не первый раз Волков собирался воевать с горцами. — И все-таки ударим с двух. Не дай бог, успеют проснуться, не дай бог, построятся. Тогда их только ударом с тыла и можно будет взять. — Больше с генералом никто не спорил, и он резюмировал: — Значит, так, господа, как только я с Брюнхвальдом и Рохой выхожу на тот берег, сразу освободившиеся баржи посылаю за вами, грузитесь без суеты, но и без промедления, к вечеру завтрашнего дня будьте готовы.

— Места для погрузки тут не много, — заметил Кленк, — три или четыре баржи станут только. Кому грузиться первому? Кому готовиться вперед?

Вопрос был правильным. Но Волков даже не знал, как на него ответить. Он не мог сейчас сказать, кто ему потребуется на том берегу раньше: ландскнехты для взятия лагеря, если враг упрется, или кавалерия, чтобы громить отступающего противника.

— Я вам сообщу, господа, — после некоторого раздумья отвечал он.

К вечеру того же дня он был у амбаров и переправился в Лейдениц. И что же? Всего восемь барж, с подошедшей, а этого мало. Раздраженный и уже ни от кого не скрываясь, Волков поехал к Гевельдасу. А тот, прижимая руки к груди, говорил:

— Господин, хоть казните, хоть помилуйте, но барж нет, только те, что уже зафрахтованы. Других вовсе не найти. Ни одной лишней не пришло сюда за последние два дня.

Ну и что с ним сделать? Не казнить же, в самом деле.

— Верни мне оставшиеся у тебя деньги, — зло сказал кавалер.

— Да-да, конечно, — засуетился купец, полез в сундук. — Я все вам записал, все вот тут. — Он протягивал мешок с деньгами и бумагу. — Долги купцам раздал и обед им устроил. Очень-очень им понравилось, они с женами приходили, за вас выпивали. Говорили, что если еще что-то надобно будет, так они со всем почтением…

«Сволочи торгаши… Выли, скулили, проклятьями сыпали, а как деньги получили, так разве что не лучшие друзья…»

— Я у тебя лягу, не хочу, чтобы в постоялых дворах меня видели. — Он вспомнил, что только немного перекусил хлебом, даже не вылезая из седла. — И поесть дай мне да моим людям тоже.

— Всем вашим людям дать еды? — испуганно спросил купец, вспоминая, что людей у кавалера целый отряд.

— Да. Что, боишься разориться? — Волков усмехнулся. — А представь, купец, что мне их каждый день кормить.

— У меня просто нет столько еды дома. Надобно купить, а где сейчас купишь — ночь на дворе. Разве что в трактире…

— Так купи. Не мог лодок найти, сколько нужно, так хоть еду отыщи.

⚘ ⚘ ⚘

…Последний день перед началом дела — он всегда самый тяжелый. Если нет у человека дел, которые его отвлекут, так его будут тревожные мысли изводить. Все ли он сделал правильно, все ли предусмотрел. И главный вопрос, что мучает всякого, кто ремеслом воинским живет: вернусь или нет, а если вернусь, не хворый ли, не увечный ли? У него, конечно, была Агнес, и она ему все наперед говорила, но… Он не верил ей до конца. Какая бы она ни была видящая и знающая, все равно не верил. Генерал и раньше, в молодости своей солдатской, ходил к гадалкам, как и все его суеверные товарищи, и заговоренные предметы с собой носил в молодости. Но прекрасно понимал, что и предсказатели ничего толком предсказать не могут, а амулеты не защитят тебя от копья жандарма или от сильного удара клевца по шлему.

Сидеть в доме купца до вечера, до прихода Брюнхвальда и Рохи, и думать о всяком этаком Волков не мог, это было выше его сил. Поэтому кавалер, взяв с собой несколько человек, поехал на пристань. Чего ему бояться? Что купчишка какой увидит его, сообщит о том завтра в кантоне кому-нибудь? Так горцы о его приезде уже знают, а войска с ним нет, значит, им и волноваться не о чем. Если, конечно, не прознают они, что кавалерийский полк и баталия ландскнехтов выдвинулись уже к их стороне.

А на пирсах как раз встала на выгрузку новая, еще большая баржа. Под рогожами горы разных тюков. Товары, кажется, из Нижних земель. На барже заправляет всем молодой здоровый детина, стоит на корме, на всех покрикивает. Волков пошел к нему.

— Ты хозяин?

— Я, что надобно вам? — спрашивал детина так, что сразу видно — знает себе цену.

— Нанять тебя хочу. На неделю. Плачу вперед.

Он еще договорить не успел, а хозяин баржи закричал:

— Нет! — и для верности головой потряс.

— Отчего же нет? — Волков посмотрел на него пристально.

— Дела у меня, уже есть заказ, — отрезал детина.

— Две цены даю, — не отступал генерал.

— Говорю же, нет, — отвечал хозяин и тоном говорит таким, что тверже, чем железо.

— Давал тебе две цены, так теперь за одну поплывешь со мной. — Кавалер сделал знак рукой.

Тут же Максимилиан что-то прошептал Людвигу фон Каренбургу и Рудольфу Хенрику, и оба молодых господина, расталкивая грузчиков, что несли с баржи тюки, забрались на баржу, ловкие, быстрые, подошли к лодочнику, держа руки на эфесах мечей.

— Это что? — восклицает тот.

— Сказал я тебе, что нанимаю тебя, просил по-хорошему, две цены давал. А ты только дерзил мне и упорствовал в глупости своей.

— Да разве ж так можно? — восклицал изумленный детина, глядя на стоящих рядом с ним молодых господ неопрятного, угрожающего вида, которые еще и руки свои держали на железе. — Это беззаконие!

Тут Волков даже смеяться стал.

— Беззаконие? Дурак, в этих местах закон — это я.

— Я жаловаться буду! — продолжал дурень.

А генерал еще сильнее засмеялся.

— Жаловаться? Кому? Кому ты, дурак, жаловаться будешь? Может, архиепископу Ланна? Или курфюрсту Ребенрее? Или, может быть, консулам кантонов пожалуешься? Может, горцы тебя послушают?

— А, — понял детина, — знаю я, кто вы.

— Знаешь? И кто же я? — Волков улыбнулся.

— Вы тот, кто людям спокойно жить не дает по всему верховью реки, вы Эшбахт, местный задира и раубриттер.

Эти слова, вернее даже, презрительный тон, которым они были произнесены, вдруг задели генерала. Да еще и сказанные ему в присутствии его выезда и нескольких гвардейцев. Он сразу смеяться перестал, помрачнел прямо на глазах и крикнул господину Хенрику, высокому и широкому в плечах:

— Господин Хенрик, а ну-ка, дайте мерзавцу в рыло как следует.

Господину Хенрику повторять надобности нет, он сразу ударил кулаком лодочника в лицо. А фон Каренбурга и просить нет нужды, он еще и еще добавил наглецу по физиономии. Тот схватился за разбитое лицо, но на ногах устоял, а Волков и закричал ему:

— Хотел с тобой по-хорошему, так ты, дурак, ласки не понимаешь! Поедешь со мной без денег, а еще раз рот раззявишь и начнешь дерзить, так велю тебе брюхо распороть и бросить тебя в реку, на радость ракам! А лодку твою заберу себе! А если вдруг кто отважится спросить у меня про тебя, так отвечу, что наказал тебя за дерзость языка, и того моего ответа для всякого будет довольно!

Лодочник, вытирая кровь с разбитого лица, лишь косился на обидчиков и больше ничего не говорил.

Так кавалер нашел еще одну баржу для похода, и та баржа была весьма для него выгодна.

⠀⠀