Волков едва успел вернуться в город до закрытия ворот. А у дома, несмотря на сгущающуюся темноту, ждал его монах из монастыря Святых Вод Ёрдана. Приютился у стены, сидит смиренно. Волков сразу понял: посыльный от аббата. Так оно и вышло.

— Настоятель просит вас, господин, быть у него при первой возможности. Пусть даже в полночь, — говорит монах.

— Устал, скажи аббату, что буду спать, — попытался отказаться от визита кавалер.

Но, кажется, на этот ответ у монаха было приготовлено предложение. Волков подумал, что на все его ответы монах получил подробные инструкции, и теперь тот говорил:

— Сеньор просил вам передать, что за оговоренное вами количество он готов предложить вам сто пятнадцать тысяч талеров, и сорок тысяч из них сразу. Через два дня можете забирать.

«Сорок тысяч сразу? А эти сорок тысяч он начеканит из моих двадцати пудов, что я уже ему подарил! Очень он мудр, этот брат Илларион».

Теперь кавалер не испытывал никаких теплых чувств ни к аббату, ни к архиепископу. Ни в ком из них не видел он друга, после того как, выкручивая ему руки, курфюрст забрал у него сто душ мужиков.

— Предложение аббата мне понятно, коли приму его, так сразу сообщу. А пока ступай.

Он зашел домой. Дом был пуст, очаг холоден: Агнес забрала всю свою прислугу. Волков сам разжег лампу, нашел в комоде у камина полкувшина хорошего вина (у Агнес все вино в доме было хорошее), налил себе в грязный стакан. Хотел уже отпустить Фейлинга и Румениге и отправить спать гвардейцев, но задумался. Сел за стол, понемногу пил вино. И вдруг решился: не хотел Волков больше служить архиепископу, не хотел угождать ему и его казначею; когда у тебя под рукой четыре тысячи вооруженных людей, то не ты угождать должен, угождать должны тебе. Обдумав все, он допил вино и сказал:

— Господин Фейлинг.

— Да, сеньор.

— Дом банкиров, где недавно ужинал я, помните?

— Помню, сеньор.

— Езжайте туда с господином Румениге…

— Так ночь сейчас, сеньор… — начал было Фейлинг.

— Езжайте туда, — повышая голос, продолжал генерал, — найдите любого человека из домов Ренальди или Кальяри, скажите, что от меня. И передайте им, что готов отдать им пуд за тридцать шесть гульденов. Всего у меня сто двадцать девять пудов. Пусть с ответом поторопятся: мне ждать некогда. Запомнили?

Фейлинг все повторил в точности, и они с Георгом Румениге уехали в темноту, а Волков налил себе еще один бокал вина. К черту попов, если банкиры согласятся на тридцать шесть золотых, он отдаст серебро им. И не потому, что любит банкиров больше, чем попов, а потому, что банкиры не посмеют просить лишнего, да еще и платят сразу. А ему сейчас нужны деньги.

⛁ ⛃ ⛁ ⛃

Если кто и может быть проворнее крыс, так это банкиры в те времена, когда носы их почуяли верную наживу. Волков поднялся в покои, а там летняя ночная духота. Подошел к окну, растворил створки, и вместе с приятным ночным воздухом в комнату проник стук подков, что бьют по камням мостовой. То возвращались Фейлинг и Румениге. Да, так и есть, уже заскрипели ворота, которые гвардейцы распахнули перед ними.

— Сеньор спит? — спросил господин Фейлинг у гвардейцев.

— Только что лампу погасил внизу, — отвечали те.

— Фейлинг! — закричал Волков из окна в темноту. — Что они ответили?

— Они согласны! И просят сделать все сейчас!

— Как сейчас? — удивился такой прыти банкиров кавалер. — Подождите, я спускаюсь.

И когда он спустился, Курт Фейлинг передал пожелания дома Ренальди и Кальяри.

— Сначала слуги позвали ко мне одного господина, не старый еще который, он меня послушал и сразу позвал другого, старого. И старый немедля говорит: скачите к своему сеньору, скажите, что мы принимаем его предложение и просим торговать сейчас же.

— Серебро за городом в лагере, — сказал генерал. — Думаю я, что придется господам банкирам подождать до утра.

— И я им то же самое сказал, — заверил его молодой человек. — Но они говорят: не волнуйтесь, мы все устроим, просите своего сеньора не ложиться спать.

Хорошо. Не ложиться так не ложиться. Кавалер велел оруженосцам-гвардейцам оседлать его лошадь, а сам вернулся за стол. Хотел выпить еще вина, что оставалось в кувшине, но, подумав, решил воздержаться. Кто знает, может статься, что хмель в эту ночь будет лишним.

Не прошло и часа, как на затихшей в ночи улице снова зазвенели по мостовой подковы. Приехал посыльный и сказал ему:

— Господин Кальяри просит вас быть у северных ворот, нам их откроют.

Телеги, кони, люди пешие и конные, факелы, фонари. Полтора десятка людей, все при оружии. Даже старый седой Фабио Кальяри — и тот при мече. Раскланялись — поздоровались. Как по мановению руки, отворились ворота, которые до рассвета отворять категорически запрещено. Но то запрет для простых людей, а для кредиторов курфюрста запретов, видно, нет.

Получаса не прошло, как уже банкиры, все, что были на ужине, передавали слитки серебра из рук в руки, разглядывали его при свете ламп и говорили:

— Сомнений нет, товар экссонский.

— Да, это из северных рудников князей Экссонии. Вот клеймо.

— И ящики их.

— Отлично, отлично, — не скрывал своей радости Фабио Кальяри, — так сколько пудов вы нам готовы продать, господин генерал?

Волков вспомнил записи Максимилиана: всего было сто восемьдесят восемь пудов металла в ящиках и россыпью в сундуках. Тот, что в ящиках, не взвешивался. Максимилиан говорил, что в каждом по два пуда. Десять ящиков — двадцать пудов — он уже отдал казначею архиепископа, двадцать пудов думал оставить в подарок курфюрсту Ребенрее. Для замирения. Значит…

— Сто сорок восемь пудов готов вам продать, — отвечал он.

— Прекрасно. — Энрике Ренальди, не скрываясь, потирал руки в предвкушении и покрикивал на своих людей: — Эй, бездельники, хватит спать, ставьте весы, огня больше! Писцам нужен свет!

Люди банкиров тут же поставили большие весы, стали разводить костры, разжигать лампы, другие принялись аккуратно взламывать топорами ящики, вываливать серебро на землю возле костра и взвешивать его.

Когда они начали ломать третий ящик подряд, генерал сказал банкирам:

— Зачем ломать все ящики, ведь вы видели, что в каждом точный вес. Можно для быстроты просто пересчитать ящики, не взвешивая их.

А Фабио Кальяри ему и отвечал, сокрушаясь:

— К сожалению, дорогой мой генерал, в нашем деле нельзя доверять ни людям, ни ящикам, то не в укор вам я говорю, ни в коем случае не принимайте на свой счет, то в укор человеческой натуре. Да, нам, к сожалению, придется взвесить все серебро. Ведь вы не можете знать наверняка, что во всех ящиках равное количество металла. А люди в большинстве своем хитры и бесчестны.

«Ну да, кто бы говорил. За вами за самими нужен глаз да глаз».

— Максимилиан! — позвал Волков и, когда тот подошел, продолжил: — Знаю, что вы устали, не спали толком много дней, но это последняя ваша ночь с этим серебром, уж потрудитесь, помогите мне. Мы будем считать серебро и золото сегодня.

Прапорщик кивнул.

— Как закончим, так высплюсь. Давайте взвешивать.

И взвешивали они серебро почти до самого рассвета, светало-то как раз рано. И к удивлению и огорчению молодого прапорщика, серебра оказалось меньше, чем он считал. На целых полпуда! И это не банкиры их обсчитали. Они оба присутствовали при всех взвешиваниях, все происходило на их глазах.

— Больше о таком деле прошу вас меня не просить, господин генерал, — зло говорил молодой человек, заглядывая в свои записи и сверяя их с записями банкиров.

— Успокойтесь, — отвечал ему Волков, — никто вас не винит в утрате или в воровстве, уверен я, что вы с Фейлингом плохо считали, когда серебро доставали из воды. Или, может, и вправду в ящиках было серебра меньше, чем надобно.

А прапорщик все так же зло взглянул на генерала.

— Нет, как раз в ящиках серебра было столько, сколько и положено. Два пуда в каждом, — продолжал Максимилиан все тем же тоном. — Но впредь я за такую работу не возьмусь.

Его можно было понять: по недосмотру, или по незнанию, или по злой чьей-то воле, но сеньор его лишился… тысячи! Тысячи талеров!

А Фабио Кальяри тем временем поднес генералу клочок бумаги. И на той бумаге были цифры. Ничего, кроме цифр. Волков понял, что там записана сумма, которую банкиры должны ему за серебро.

— Вексель или наличные? — спросил старый банкир, когда Волков взял у него из рук бумажку.

— Наличными. Золотом, — сказал генерал.

— Пять тысяч триста десять гульденов. Все, как договаривались.

— За исключением… — Волков не договорил, как будто задумался.

Седой банкир замер: ну что еще? Что еще придумал этот солдафон? В чем задержка? Уже пора ударить по рукам! А на помощь старику тут же поспешили Энрике Ренальди и другие представители банкирских домов, все остановились и ждали, что скажет генерал.

— Вычтите из этой суммы двадцать тысяч талеров за тот дом, в котором я проживаю.

Банкиры переглянулись. А Энрике Ренальди и сказал вкрадчиво:

— Но тот дом, в котором проживает ваша племянница, немного подорожал. У него теперь другая цена.

А Волков ему отвечал спокойно и даже холодно:

— Нет, не другая, а все та же. Двадцать тысяч талеров чеканки Ланна и Фринланда. И не забудьте предоставить мне на дом купчую.

Фабио Кальяри и Энрике Ренальди переглянулись. Кажется, эти достойные мужи понимали друг друга без слов, и посему Фабио Кальяри поклонился.

— Купчая на дом будет у вас, как только нотариусы начнут работать. А золото можете пересчитать прямо сейчас. Оно при нас.

— Отлично, господа, — кавалер улыбнулся, — я хочу видеть свое золото.

Два небольших сундука, наполненных мешочками с золотыми монетами, по сто штук в каждом, перешли в его собственность. Еще и неплохой дом. И все это грело ему душу. Пусть теперь казначей архиепископа скрипит зубами, и его сеньор вместе с ним, пусть к ним присоединится пройдоха Наум Коэн со своими дружками-еретиками из Экссонии и Нижних земель. Да пусть все они хоть до корней сотрут свои старые зубы, главное, что у Волкова есть теперь два сундука золота. И войско в четыре тысячи человек. Теперь-то он уж не пропадет. Кавалер прекрасно знал, что невозможно стать богатым, не нажив себе врагов. И пусть пока врагов много, ничего-ничего, даст бог, их поуменьшится. И для того, чтобы так и случилось, он уж расстарается.

Банкиры увезли серебро в город, когда небо уже светлело на востоке. Максимилиан, Фейлинг и Румениге улеглись спать в опустевших от серебра возах, даже гвардейцы его дремали. А Волкову было не до сна. Рене уже гнал мужиков, баб и детей до ветра и мыться. До ветра, чтобы потом в дороге никто не просился в кусты, чтобы не задерживал движение. А мыться — мыться утром, если есть поблизости ручей или река, было обязательно. Так брат Ипполит велел. Мужики и бабы не очень-то верили в то, что если мыться, то не будешь болеть, но раз велели, что ж тут поделаешь. Затем все получали хлеб, солонину и чеснок на завтрак. Еду кашевары не экономили. Господин велел довести как можно больше людей живыми и здоровыми, значит, кормить их нужно хорошо. Волкову нравилось, как монах и Рене все устроили. Все было по делу, строго, но без лютости, как и надо. Хорошо, что спать со своим выездом не завалился. Теперь кавалер был спокоен, что людишек, доставшихся ему, до Эшбахта доведут.

— Пойду пораньше, пока роса, чтобы по пыли меньше идти, — попрощался с ним Рене. — Думаю на четвертый день выйти к реке.

— Дай вам Бог, дорогой родственник, дай вам Бог! — напутствовал его кавалер.

А тут уже весь лагерь ожил, задымил множеством костров, запа́х простой стряпней из складских котлов и едой более изысканной из запасов для офицеров. Поварята-подручные рубили кур, набивали колбасы, выбивали днища у бочек с пивом, откупоривали дорогие бочки с вином. Вино щедро разбавляли водой: не пристало офицерам с утра во хмелю быть. Возницы задавали корм лошадям, воду им несли, вычерпывая ближайший ручей до мути, до дна. Волков шел по лагерю и опять был доволен. Все было устроено правильно, если не считать того, что лагерь совсем незащищен. Но зачем тут защита? Кого бояться? А все остальное в лагере было правильно.

Тут к нему из-за телеги с мешками выскочил Роха. Уже по тому, как у капитана глаза горели, Волков понял, что он взволнован. Скарафаджо не из тех, кто ходит вокруг да около, он начал сразу, даже не здороваясь:

— По лагерю слух пошел, что ты, друг мой старый, этому дураку-кавалеристу фон Реддернауфу чин присвоил майорский.

— Отчего же он дурак, он не дурак вовсе, — заметил кавалер.

— Все кавалеристы дурни, ты и сам про то знаешь, — продолжал уверять генерала Роха. — Ничего, кроме как гнать вперед, больше и не умеют. Либо вперед бегут сломя голову, если атака удалась, либо разбегаются кто куда, как зайцы, если атака не получилась.

— Может, и так, может, ты и прав, или думаешь, что кавалерия в войске не нужна? — заметил Волков, не останавливаясь.

— Да нет, кавалерия, конечно, нужна, — согласился Роха, прыгая рядом на своей деревяшке и едва поспевая за рослым генералом. — Я просто про то, что ты звание ему дал.

— А как не дать, когда у него под рукой уже больше четырех сотен людей? А он еще полсотни набрать грозится. Четыреста человек — целый кавалерийский полк. Он мог бы и полковника просить, а я ему только чин майора дал.

— То верно, то верно, конечно, — согласился Роха.

Волков даже заулыбался, зная, о чем капитан заговорит далее.

А тот и продолжал:

— А ежели так рассуждать, то у меня тоже три сотни людей.

— Три сотни людей? Неужели?

— Да! Три сотни. Одних мушкетеров сто шесть человек. Сто шесть мушкетеров. Да еще двести шесть человек аркебузиров.

— Сто шесть мушкетеров? — Это число кавалера радовало.

— Да, прикупили мушкетов в Нойнсбурге, отремонтировали свои. Твой кузнец нам еще подкинет четыре штуки, обещал, говорил, почти готовы, и будет сто шесть мушкетов. Да аркебуз хороших я в Нойнсбурге купил. Людей набрал. Будет тебе триста двенадцать человек.

— Триста двенадцать человек? Так то простая пехотная рота, — генерал посмеивался, — у Брюнхвальда в первой роте и то больше народа.

— Что? Да как же так?! — кипятился Скарафаджо. — Не знай я, что ты на войне столько лет прожил, так подумал бы, что ты гражданский какой. Наподобие вон хоть пивовара какого или какого мясника.

— А что? — удивлялся кавалер. — Разве не так?

— Да конечно, не так! Возьми любого пехотинца, хоть даже хорошего, к примеру, хоть доппельзольднера, вот сколько ты ему платишь?

— Шесть или семь монет. Кажется. — Волков сделал вид, что вспоминает. Хотя последних «людей первого ряда», тех, кто имел отличный доспех и большой опыт, тех, кого и называли доппельзольднерами, он нанимал уже по восемь талеров.

— Вот, и стрелков ты нанимаешь по такой же цене.

— Ну и что, — отвечал генерал, — не пойму, к чему ты клонишь.

— Да как к чему? Как к чему? — воскликнул Роха, нагло схватил его за рукав и остановил. Видно, устал уже бежать за старым приятелем. — Я это к тому, что у меня без малого тоже полк.

— И что? — Волков делал вид, что не понимает его.

— Так я тоже хочу быть майором! Как фон Реддернауф!

— Да? — Волков чуть помедлил и продолжил: — Ну ладно.

— Что «ладно»? — Скарафаджо не поверил своим ушам. — Что «ладно»?

— Ну, будешь майором.

Роха раскрыл рот, а Волков пошел дальше, улыбаясь. Пусть Роха станет майором, полковником, да хоть генералом. Денег, конечно, придется платить ему больше, но сейчас Волков мог уже спокойно позволить себе траты. Он чувствовал себя вполне уверенно. Еще бы, когда у тебя два сундука золота, любой почувствует себя хорошо. Тем более что Роха, при всей своей наглости и бесцеремонности, своею преданностью заслужил лишний десяток монет.

— Стой! — заорал новоиспеченный майор и устремился за кавалером на своей деревяшке. — То есть обождите, господин генерал.

— Ну что еще, давай быстрее, а то я есть хочу. — Волков все же остановился.

— Я что тебя искал… Я же по другому поводу тебя искал.

— Ну…

— Офицеров у меня не хватает, вот что. Те, что приходят, совсем не знают, как стрелять линиями, как строиться в бою, мушкеты видят в первый раз.

— И что же делать?

— Хотел я у тебя забрать своего сержанта, что дал тебе в гвардию.

— Вермера хочешь обратно? — Волкову было жаль отдавать его: сержант оказался смышленым и серьезным.

— Да, поставлю его ротмистром на третью сотню. Он человек твердый. — Роха сжал и показал кулак. — Как раз подтянет новых солдат до нашего уровня.

Жалко было отдавать такого человека, но для дела так было лучше.

— Ладно, забирай. А Вилли куда деть думаешь?

— Вилли на вторую сотню поставлю, соберу туда лучших аркебузиров, а сам с ротмистром Ляймфусом, которого здесь, в Ланне, только что наняли, буду командовать мушкетерами.

Генерал не знал, что это за новый ротмистр, может, он сам поступил бы по-другому, но оспаривать решение командира стрелков посчитал неумным, поэтому согласился:

— Пусть так и будет.

⠀⠀