В огромной приемной зале дворца архиепископа люди, как всегда, были, а шума не было, все говорили тихо, ногами не топали и не шаркали, потому как за большим столом у дверей в зал аудиенций сидел человек весьма строгий. То был старый знакомец Волкова, старый его неприятель, канцлер его высокопреосвященства викарий брат Родерик.

Волков как вошел в зал, так сразу пошел к нему, а за ним, вызывающе гремя своими мечами и кавалерийскими сапожищами с каблуками, пошли два молодых человека — один из них Фейлинг, другой Хайнцхоффер, которого кавалер взял из-за внешности: он был высок, статен и широкоплеч. Волков же был в лучшей своей одежде, при новом мече с изящной гардой и богатыми ножнами, что он взял себе из трофеев в мужицком лагере. Он был хорош, все-таки на прием пришел, а на берете его черном сиял неестественно синим цветом сапфир в серебре, подарок императора.

Брат Родерик, хоть и не любил кавалера, из-за стола встал, кивнул ему без лишней учтивости.

— А, вот и вы, генерал. Брат Илларион за вас хлопотал.

Волков кивнул ему в ответ. А монах продолжал:

— Хорошо иметь влиятельных друзей при дворе. Одно их слово — и вы на приеме у архиепископа.

— Друзей хорошо иметь везде… — заметил кавалер тоном нейтральным и добавил: — Прошу вас доложить обо мне курфюрсту.

— У его высокопреосвященства проситель, надо будет подождать.

— Я подожду, но прошу вас немедля сообщить, что я прибыл, — настоял кавалер.

Приор поджал губы, изображая улыбку, и, не произнеся ни слова, открыл тяжелую дверь и скрылся за ней. И до десяти не успел бы сосчитать кавалер, как дверь распахнулась и тут же, почти в объятия его, из покоев выбежал монах. Кавалер сразу узнал его. То был его старый приятель, с кем они ездили в инквизицию, брат Николас.

Он был возбужден. Узнав Волкова, поздоровался и заговорил быстро:

— Господин, видно, вы в желаниях своих очень упорны.

— Почему вы так думаете? — осведомился Волков.

— Вчера вечером меня звал к себе отец Илларион, велел исполнять пост трехдневный, самый суровый, велел поститься на хлебе и воде и молиться сорок раз в день. А сегодня звал меня к себе сам архиепископ, разговоры со мной вел.

— И к чему же это все? — спросил Волков.

— Такой пост назначают перед рукоположением в сан, — многозначительно сказал монах. — Вот я и думаю, что это ваша затея удалась.

— А вы не рады? Епископом будете.

— Ох, уж и не знаю даже, этот чин по мне ли. Я же больше по инквизиции служил, а тут вон как… Интриги да политика…

— Вы мне будете там нужны, а интриговать научитесь быстро, умом вы не обделены. — Волков хотел что-то добавить, да тут дверь открылась, и появившийся брат Родерик сказал высокопарно:

— Генерал, его высокопреосвященство примет вас. — И отошел, пропуская кавалера.

Молодые люди, что были с генералом, по незнанию попытались идти следом, да викарий молча стал у них на пути с видом холодным: «Куда собрались? Вас не звали!» И они остались за дверью.

Его высокопреосвященство мало изменился с их последней встречи.

Он, увидав Волкова, начал тяжело вставать из кресла, с подушек, монахиня и лекарь его ему в том содействовали, а он уже издали говорил кавалеру, протягивая руки:

— Ну, иди сюда, сын мой, дай старику обнять тебя.

От него пахло благовониями, лекарствами и вином, а объятия его были еще весьма крепки.

— Рад, рад, что тебе доверили дело с мужиками, — говорил курфюрст, выпуская Волкова из объятий. — Кто же тебя пригласил туда?

— Старый мой знакомец жид Наум Коэн приезжал ко мне. Уговаривал.

— Знаю его, слуга императора и карман его. Значит, приехал он к тебе, наверняка привез золото, а ты и согласился?

— Я бы не согласился, да он привез от императора патент полковника, как тут устоять было?

— Ловкач он, ловкач, — говорил архиепископ, не выпуская руки кавалера. — Пойдем сядем, я долго стоять не могу, ноги мои опять распухли.

Курфюрст опустился в свое кресло, а молодой монах поставил для кавалера раскладной стул подле него.

— Ну, рассказывай, как было дело? — продолжал архиепископ. — Как побил мужиков, которых два года до тебя никто побить не мог, хотя были среди них люди, именитые в военном ремесле?

Волков, поначалу польщенный такими словами, стал рассказывать, и рассказывал то же, что вчера вечером говорил офицерам города Ланна. Вот только они слушали молча, едва рты не раскрыв, каждое его слово ловя, так они хотели все услышать из первых уст, а архиепископ слушал вполуха, вернее даже, делал вид, что слушает. Волков тут и понял, что не для того звали его во дворец, чтобы слушать военные байки, понял, что весь интерес курфюрста показной, что ждет курфюрст, когда гость закончит, чтобы перейти к делам, к тем делам, что волнуют его высокопреосвященство. Поняв это, кавалер вздохнул и быстро закончил рассказ:

— А подлеца рыцаря фон Эрлихенгена изловить мне не удалось.

— Прискорбно, прискорбно сие, — заметил архиепископ расстроенно и тут же ожил в интересе своем: — А говорят, что ты, сын мой, взял большой плен. Многих мужиков изловил.

«Все-то вы, ваше высокопреосвященство, знаете!»

— Взял полон немалый, почитай полторы тысячи человек, — ответил Волков.

— И все были еретики, Лютера да Кальвина дети?

— Все как один, сеньор. Все как один.

— А слышал я, что при войске твоем нашелся человек истинной веры, что не дал тебе казнить всех детей сатанинских и обратил их в веру праведную, привел к причастию и почитанию церкви.

— Был такой монах, брат Ипполит его имя, — отвечал Волков медленно, волнуясь, что архиепископ захочет увидать того монаха, а то еще и забрать его у Волкова. — Молодой человек, человек честный, но нестойкий, поплакать любит, когда трудно.

— То молодости присуще, — отвечал архиепископ и, к радости Волкова, не стал дальше говорить про монаха, а продолжил разговор про пленных: — А ты тех пленных, говорят, не отпустил? При себе оставил?

И тут кавалер подумал вдруг, что лучше бы, если бы этот старый и хитрый поп про монаха продолжил разговор, а не про пленных. И оказался прав. Архиепископ в ожидании ответа наклонился так близко, что кавалер опять почувствовал запах вина и лекарств.

— Не отпустил, при себе держу, — отвечал Волков. — В крепость их себе записал. — «Тебе-то, поп, что до того?» Волков все больше и больше волновался, но нужно было отвечать честно, разве попу этому соврешь? Князь церкви все-таки. Да и знает он все уже. — Записал себе в крепость. Отпускать-то их нельзя было.

— Это большая мудрость, сын мой, большая мудрость, вижу я, что в тебе не ошибся. — Архиепископ на секунду откинулся на спинку кресла, отвел от генерала взгляд и тут же вернулся к нему. — Сын мой и друг мой, а дай мне из этих мужиков своих хотя бы двести душ.

И сказал он это так, словно о какой безделице говорил, о пустяке, о яблоке или о башмаке старом, который вдруг ему понадобился, о пустой какой-то вещи, а не о сотнях людей. И эта простота так поразила Волкова, что он по первости не находил что ответить, смотрел на архиепископа взглядом, полным удивления, а потом наконец вымолвил:

— Двести душ вам дать?

— Да, хоть двести. Понимаешь, после войн да чумы земельки мои людишками оскудели. Пустые стоят, поля не паханы. Так ты бы дал мне немного своих пленных, душ двести, а я тебе тоже услужу, — продолжал поп весьма настойчиво.

— Услужите? — Кавалер все еще пребывал в растерянности и, кажется, не понимал, о чем говорит курфюрст.

— А как же, конечно, вон у меня только что был знакомец твой, брат Николас; коли ты мне с людишками поможешь, так я тебе завтра же рукоположу его в епископы и отправлю его на кафедру в твой Мален.

— Да как же так? Мы же с аббатом Илларионом договаривались, что за это я дам вам двадцать пудов серебра, — растерянно произнес Волков.

— Эх, понимаешь, сын мой, — начал объяснять ему архиепископ, — серебра того я и не увижу, уйдет оно сразу в долги. А людишки твои лично для меня будут.

И кавалера тут едва не перекосило от злости. «Чертовы попы, жеребячье семя, псы алчные, в алчности своей пределов не знающие. Тянут, тянут, тянут себе все, до чего только дотянуться могут. Из руки вырывают, ни стыда, ни страха не имеют. Что силой взять не могут, так клянчить будут. Будьте вы прокляты».

А архиепископ по лицу гостя увидал, кажется, его настроение, в чтении по лицам старик знал толк, и тут же поднял руку, а в руку его секретарь, стоящий за креслом, сию секунду положил бумагу. И архиепископ ту бумагу протянул Волкову.

— Слыхал я, что солдаты твои провозгласили тебя генералом, это большой почет, большой. Но вот патента на чин солдаты дать не могут. Вот тебе патент от меня. Отныне ты генерал земель Ланн и Фринланд с патентом. А завтра будет тебе и епископ.

Волков рассеянно заглянул в бумагу и даже не поблагодарил курфюрста, а тому и не надо было благодарности, он продолжал выуживать свое, вцепился, словно пиявка:

— Так что, дашь мне двести мужичков?

— Двести мужичков? — Кавалер так и сидел с бумагой в руке, но уже стал приходить в себя. — Нет, сеньор, двести мужиков дать никак не получиться. Мужиков тех у меня переписанных лишь четыреста пятьдесят, остальное всё бабы да дети неразумные. А из тех мужиков многих я своим офицерам за доблесть обещал. Коли вам две сотни отдам, так мне самому совсем мало останется.

— Что ж, — вздохнул архиепископ горестно, — дай хоть сто пятьдесят. Я и тому буду рад. Ты даже не представляешь, как пустынны земли мои.

— Сотню дам, — твердо пообещал Волков, — больше не могу.

— Сотню так сотню, — архиепископ опять вздохнул, — но только с бабами давай, ни к чему нам бобылей плодить. Не по-божески это.

«Не по-божески? Не по-божески?!»

— Как вам будет угодно, монсеньор, — ответил Волков, вставая. — Пришлите тогда ко мне завтра брата Николаса с эдиктом на кафедру Малена, а я, как придут люди, отсчитаю вам сто мужиков и сто баб с ними.

— Ступай, ни о чем не переживай. Завтра будет у тебя новый епископ, — заверил его курфюрст, — а ты как его у себя увидишь, так серебро казначею посылай, не тяни, больно нам оно к спеху.

Волков вышел из приемной залы белый. Патент курфюрста смял в руке. И лишь одно слово повторял он про себя: «Воры! Воры!» И других слов сейчас он не находил. Направился к выходу. Брат Николас, что дожидался кавалера, даже не отважился заговорить с ним. Фейлинг и Хайнцхоффер поспешили за генералом озабоченные. Находившиеся в зале иные люди молчали. И лишь брат Родерик откровенно посмеивался ему в спину с присущим высокомерием.

Когда Волков вернулся домой, там был молодой банкир Энрике Ренальди. Они с Агнес, удивительное дело, пили кофе, хотя Агнес раньше его иначе чем бурдой не именовала. И, кажется, им вдвоем было весело.

— Дядя. — Агнес встала, вышла из-за стола и, как положено благовоспитанной девице, сделала книксен и сказала: — Гости к вам.

Ренальди поклонился. Волков же лишь кивнул в ответ. Не до гостей ему сейчас было, совсем не до гостей. И, по его сумрачному виду поняв это, банкир сразу сказал:

— Уж простите, генерал, что зачастил к вам непрошеный, я всего на одну минуту. Сделать вам новое предложение.

«А, прознали, что у меня казначей курфюрста был».

— Я вас слушаю, друг мой. — Кавалер опустился на свое место во главе стола.

— Отцы подумали и решили предложить вам тридцать три гульдена за пуд серебра.

Волков положил перед собой бумагу, патент на генеральский чин, подписанный курфюрстом Ланна, разгладил и ответил красавцу:

— Предложи ваши отцы мне эту цену на ужине, так я бы сразу согласился. А теперь я лишь могу сказать то же, что и говорил до этого: я подумаю.

Энрике Ренальди низко поклонился.

— Надеюсь, что ваши размышления приведут вас к нам.

Когда он ушел, девица подошла к кавалеру.

— Опять злились? — И без всякого стеснения стала расстегивать его колет на груди, а потом просунула руку под одежду. — Говорила вам, нельзя вам яриться, ярость ваша убьет вас быстрее, чем железо врагов.

Ах, как она этой своей ручкой маленькой выручала его. Как только проникла ее рука к нему под одежду, так сразу растаяла тяжесть, что давила грудь. Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. А она, одной рукой врачуя его, взяла другой со стола бумагу и заглянула туда.

— О! Архиепископ дарует вам чин генеральский.

— Дарует, — буркнул он.

— А вы такую бумагу комкаете! — сказала девушка, возвращая патент на место. — Неумно это. Ну, говорите, что стряслось?

— Добился я того, что мне было нужно, — проговорил кавалер, — завтра тут будет новый епископ Маленский.

Она убрала руку с его груди, села рядом.

— Епископ этот будет мне в большую помощь, но один человек… все равно мне сильно мешает. Влиятелен больно. Никак мне его не одолеть.

— Да, уже говорили вы мне о нем, кажется… — догадалась Агнес. — Только не назвали имя этой занозы.

Волков помолчал, не хотел он к этому прибегать, не хотел Агнес в это дело втягивать, видит Бог, не хотел, но как с таким подлым и неустанным в своей подлости человеком еще можно было совладать? Другого способа, кроме как просить девицу, что сидела перед ним, он не видел. И он назвал его имя:

— То граф фон Мален. Сосед, родственник и враг мой.

— Ну и не печальтесь о нем, — с необыкновенной легкостью сказала Агнес. — Подумаю, что с ним можно сделать. Завтра утром что надумаю, то и скажу вам.

И тут же забыла она об этом разговоре, словно о пустяке они болтали, стала звать Зельду, чтобы та подавала господину ужин. А Волков смотрел на девушку и в который раз удивлялся. Она стала красивее. Взрослее. Сильнее. Опаснее. Как бы с такой лиха не испить. Как бы беду она не накликала. Впрочем, она была еще и умна. На то он и уповал.

⛧ ⚔ ⛧

Видно, архиепископу деньги очень требовались. Уже после завтрака Волков принимал у себя свежеиспеченного епископа города Малена. С ним был и казначей его высокопреосвященства аббат Илларион.

«Ишь, как им деньги нужны, не дали даже брату Николасу трехдневный пост перед рукоположением выдержать».

Брат Николас под одобрительные кивки аббата протянул кавалеру красивую бумагу. Тот взял ее в руки, начал читать. Потом поднял голову.

— Значит, монсеньор епископ, при рукоположении в сан вы изволили взять себе имя Бартоломей.

— Да, — кивнул бывший брат Николас, — в честь святого Бартоломея Аквинского.

— Прекрасно. Прекрасно.

— Надеюсь, паства меня не отринет, — продолжал новый епископ города Малена.

— Уж я об этом позабочусь, — пообещал епископу кавалер. — Не волнуйтесь, монсеньор, у вас там будут друзья. У вас они уже есть.

Слово «монсеньор» для простого монаха из инквизиции было непривычным. Он смотрел на Волкова удивленно и, кажется, чуть испуганно.

«Ничего, пусть привыкает, он теперь духовный отец целого города, целого графства».

А казначею, видно, не терпелось. Эти все разговоры слушать ему было недосуг.

— Генерал, а серебро, обещанное церкви, в тех ящиках, что лежат в телегах на дворе?

— Да, это оно при моих гвардейцах день и ночь. Все десять ящиков ваши. Ящики крепки, берите топор, мой друг, смотрите сами.

— А не одолжите мне свои телеги и своих лошадей? — просит аббат.

— Ну разумеется, попрошу гвардейцев вас сопровождать.

Аббат сразу встал, ему не терпелось увидеть серебро на своем монетном дворе. Волков и епископ Бартоломей вышли на двор за ним следом. Пока впрягали коней, брат Илларион осмотрел и проверил на крепость все ящики. Как только все было готово, немедленно откланялся.

А Волков наставлял сержанта Вермера:

— Не вздумай им телеги с лошадьми оставить, потом их не сыщешь. Ящики сгрузишь — и уезжай с телегами.

Сержант все понял. Уехал, повез серебро. А новый епископ Малена и генерал вернулись в дом.

— Думаю сейчас уехать, — сказал брат Бартоломей. — Приеду, осмотрюсь, с отцами в приходах познакомлюсь.

— У вас и кареты нет, — заметил Волков, глядя на монаха.

— Доберусь с попутными телегами. У меня имеется немного денег, но сначала думаю купить подобающее сану облачение. Люди станут смеяться над моим рубищем, говорят, Мален — город небедный.

Да, вид у него был отнюдь не епископский. Волков посмотрел на брата Бартоломея пристально и сказал:

— Ничего не покупайте. Езжайте так. Ведите себя скромно. Возьмите себе монаха-помощника, пусть при всех зовет вас «монсеньор епископ», сами же будьте неприхотливы. В Мален не езжайте, отправляйтесь поначалу ко мне в Эшбахт, там станете в доме моем.

Брат Николас был совсем не глуп, он сразу смекнул, что задумал кавалер.

— Хотите, чтобы я явился в Мален в нищете праведной, как первые подвижники церкви?

— Именно. — Волков улыбался, довольный тем, что монах сразу все понимает. — Но вам придется дождаться меня. Сидите у меня дома, пока я не приеду.

— Буду жить у вас и объезжать окрестности в простой телеге, знакомиться с настоятелями церквей, с местной знатью, но в город до вашего возвращения не поеду.

— Отличная мысль, пусть попы в городе и сами горожане раздумывают над вашими действиями. Только в Малендорф к графу не заезжайте, держитесь от греха подальше.

— Так и сделаю.

— Сейчас напишу вам письма к жене и к моей подруге Бригитт. Передадите их. Напишу Бригитт, чтобы вам помогала по возможности. Как напишу, так езжайте, — сказал Волков.

— Будь славен Господь, да осветит он путь наш, — отвечал ему епископ, осеняя себя крестным знамением. — А я, пока вы пишете, схожу в монастырь, найду спутника себе и помощника.

Волков, как ушел монах, сел писать письма, а тут в обеденной зале появилась Агнес. Под глазами круги, бледна, в щеках спала, словно похудела. И сама совсем не так красива, как была вчера; сделала книксен, села рядом, велела подать себе… кофе! С сахаром и сливками и со сдобой жирной. А пока Зельда в ступке толкла кофейные зерна, Агнес и говорит кавалеру:

— Слыхала я сверху, что вы какого-то монаха к себе в Эшбахт отправляете.

— Да, отправляю, — отвечает тот, откладывая перо.

— Человек тот, о котором мы говорили вчера, непрост, — тихо произносит девушка. — К нему и не подобраться.

Волков смотрит, не слышат ли его слуги или господин Фейлинг, так же тихо ей отвечает:

— Сие немудрено. Он граф. Вечно при нем люди: свита, холопы.

— Да уж ладно, — продолжает дева, — поеду в Эшбахт, Сыч для дела мне понадобится.

— Я ему напишу, чтобы помогал тебе.

Агнес взглянула на господина и, кажется, улыбнулась.

— В том нет нужды, сама ему скажу. Я к вам в Эшбахт поеду, посмотрю, как к этому человеку можно подобраться. Сразу его не убью, время на то потребуется. А монаху сообщите, что с собой его взять могу.

— Нет. — Кавалер подумал и повторил: — Нет, пусть сам добирается. И знаешь что…

— Что? — Девушка внимательно глядела на него.

— Ты до моего приезда… — тут он стал подбирать слово, — до моего приезда дела не делай. Мне сначала кое с кем поговорить нужно будет.

— Хорошо, господин, — кивнула Агнес.

Волков взял уже перо, чтобы продолжить письма, но остановился.

— И еще… ты в доме у меня не останавливайся. Остановишься в трактире. Скажешь трактирщику, что я велел лучшие покои тебе предоставить.

Агнес вместо благодарности посмотрела на него взглядом долгим. Смотрела пронзительно и с обидой, так же и говорила:

— Монаха со мной в дорогу не пускаете, в доме своем жить не дозволяете, словно я с проказой или умалишенная.

— Не мели чепухи, — строго возразил Волков, снова принимаясь за письмо. — Как сказал, так и делай. Не прокаженная ты, и ценю я тебя, и люблю даже. Но для дела лучше будет, если поступишь, как я велю.

Да, все правильно он сказал, девушка не нашлась что ответить и смотрела на него все еще зло, но, кажется, уже успокаивалась. На самом же деле он действительно не хотел, чтобы она жила в его доме, потому что он боялся… Там, в доме, две беременные женщины, его женщины, а Агнес — она… В общем, пусть побудет в трактире, от греха подальше, авось не умрет. Все равно недолго ей там жить, он скоро сам приедет в Эшбахт.

⠀⠀