— Максимилиан, помогите снять шлем, — проговорил наконец Волков, и молодой человек тут же взялся за дело.

Кавалер стянул шлем, подшлемник, его волосы были мокры, так мокры, словно его голову облили водой.

— Кавалер, у вас, кажется, кровь засохла на лице, — заметил Максимилиан, — вы не ранены?

— Нет, это чужая. — Волков повернулся к берегу реки, он прислушивался.

— И меч сломали, — продолжал знаменосец.

— Дьявол! — Кавалер поднял клинок к лицу — так и есть, кончик меча с ладонь длиной обломан. — Черт дери этих хамов!

— Ваш этот бой… — Максимилиан замолчал, подыскивая слова, снял шлем и продолжил: — Это было лучшее, что я видел в жизни!

— Что? — Волков посмотрел на него слегка удивленно.

— Вы были словно архангел Гавриил, меч Господа, словно ангел смерти. Хамы падали вокруг вас или бежали от вас.

Кавалер латной перчаткой взъерошил его тоже мокрые волосы.

— Вы мне очень помогли, друг мой. Вы отлично стреляли.

Трубы. Над рекой зазвенели трубы, но не его. На том берегу играли отбой. Волков, сам того не замечая, с облегчением вздохнул. Кажется, достояли дотемна.

Бой стихал. Все реже и реже слышались выстрелы в лесу у реки. И залпы аркебуз, и гулкие мушкетные выстрелы звучали все реже и реже. Враг отходил. Волков и его знаменосец видели, как большой отряд, человек в триста, шел по берегу с запада. Это как раз те сволочи, что наседали на Рене и Роху. Они подошли к броду и с удивлением заметили на песке у переправы порубленных Волковым своих товарищей. Офицер осмотрелся и дал команду собрать раненых и мертвых, а после отряд стал переправляться.

Последние лучи солнца еще красили небо, когда Волков и Максимилиан пошли по дороге на запад, к головным телегам своего огромного обоза. Кавалер заметил, что в колчане у знаменосца осталось всего два болта. Свое же оружие, сломанный меч, рыцарь в ножны не убирал, опять шел с ним, как с тростью. Дойдя до первой телеги, не без труда залез в нее и сказал:

— Друг мой, потрудитесь пригласить старших офицеров со сводками по ротам ко мне. Хочу знать, что у нас осталось.

— Сейчас всех соберу, — пообещал знаменосец и ушел.

Тут, уже почти по темноте, прибежал солдат и заорал, как блажной, пугая всех:

— Телеги, телеги нужны для раненых!

— Эй, чего орешь? — окликнул его полковник.

— Господин… меня капитан Рене прислал, телег просит! Раненых много. Сами не идут.

— Ну, слышали? — обратился кавалер к возницам. — Чего ждете, скидывайте мешки, езжайте за ранеными.

— Сколько нужно телег-то? — спрашивали возницы.

Прибежавший солдат сам принялся скидывать с первой попавшейся ему телеги мешки с горохом.

— Хотя бы три, много раненых, много…

А к Волкову, кланяясь еще издали, стали приближаться кашевары.

— Ну? — спросил он.

— Господин, — осмелился заговорить один из старших возниц, — так что делать: костры разводить, воду носить? Ужин готовить?

— Подождите немного, сейчас соберутся офицеры, и решим.

А в обозе начинается кутерьма, возницы, кашевары, саперы — все с факелами и фонарями встречают раненых, тех, что сами смогли прийти. Они шли и шли из темноты. Некоторые доходили до расположения обоза и обессиленно садились прямо на землю. Вереница двигалась бесконечно. Обозные подхватывали раненых и тащили к лекарям, которые расположились чуть дальше. Волков стянул латные перчатки, бросил их в телегу рядом со шлемом, сидел, поигрывал обломанным мечом и мрачно смотрел на солдат, гадая, кто из них уже не жилец. Там были и люди Рене, и люди Рохи, и люди Брюнхвальда. Еще две телеги поехали в темноту, трех, видно, оказалось мало. А израненные люди все шли и шли. Там, у телег лекарей, полыхал большой костер, еще и дюжина ламп горела. Там было светло, оттуда доносились крики, крики невыносимой боли. Лекари работали: лили горячее масло в раны, вправляли сломанные кости, сшивали крепкими нитками рассеченную кожу. Кавалер морщился от этих криков, но не уходил, ждал своих офицеров.

Прибежал Максимилиан с догорающим факелом.

— Господин полковник, все офицеры, кроме капитана Бертье, просили передать, что сейчас будут с докладами.

— Хорошо, найдите моего денщика, пусть бежит ко мне сюда, и передайте Увальню, чтобы расседлал коня. Наверное, до сих пор его под седлом держит.

— Увальню? — Даже в свете угасающего факела Волков видел, как вытянулось лицо его знаменосца, как округлились его глаза.

— Какого черта вы на меня таращитесь? — грубо спросил кавалер. — В чем дело?

— Дело в том… ведь Александр… — мямлил Максимилиан.

— Что? Ну, говорите!

— Но ведь Александр… убит.

— Что? — Кавалер физически почувствовал, как внутри него холодеет сердце. — Как убит? Где он убит?

— Там… на берегу, — говорил Максимилиан, и, кажется, голос его стал подрагивать.

— Почему вы мне не сказали об этом? — удивился Волков и, повышая голос, повторил: — Почему вы мне об этом не сказали?

— Я… Я думал, вы видели… — Теперь в голосе знаменосца отчетливо слышались слезы. — Он дрался недалеко от вас. Я думал, что вы не хотите говорить о том.

Волков вдруг понял, как он устал, стало вдруг пусто внутри и тошно. На сей раз ему было хуже, чем в тот раз, когда убили фон Клаузевица.

— Да как же это произошло?

— Ну… — начал Максимилиан. — Ну… Как вы велели ехать в обоз, так мы с ним решили не ехать.

— Как вы посмели! — заорал Волков так, что все, кто был в округе, даже раненые, на него посмотрели. — Как вы посмели не исполнять мои приказы?! Глупый мальчишка!

Он стал задыхаться. Хотелось снять горжет, кирасу, да и вообще все латы. Они душили кавалера. Душили так, что стало колоть в груди, и эта боль отдавала в не совсем здоровую левую руку. Ему понадобилась минута, чтобы отдышаться. Факел у Максимилиана уже почти погас, они едва видели друг друга.

— Как его убили? — наконец спросил Волков.

— Ну, он говорит мне: «Ты с арбалетом знатно управляешься, бери его, а я пойду сеньору в помощь».

— На нем были только кираса и шлем, а из оружия всего лишь тесак, — вспоминал кавалер. — Недолго он, наверное, продержался.

Максимилиан молчал, и это его молчание было красноречивее всякого ответа.

Волков поморщился, боль в груди вроде и прошла, но до конца так и не отпускала. Он потер лицо и сказал:

— Найдите моего денщика, стол, стулья, вино, еду, какая есть, и фонари — все сюда несите, сейчас уже, наверное, и офицеры подойдут. А после совета пойдете со мной, покажете место, где он дрался.

Рохе досталось крепко, приехал на телеге с ранеными, вся левая рука, от плеча и до кисти, замотана в побуревшую тряпку. Правое ухо сверху наполовину оторвано, борода справа слиплась от черной крови. А из ноги прямо над деревяшкой торчал арбалетный болт. Капитан стрелков грузно плюхнулся на стул, кривясь и укладывая поудобнее свою раненую руку, а потом и деревяшку с болтом, но голос у него оказался тверд, словно ни усталости не чувствовал он, ни боли.

— А ну, человек, дай-ка вина. И не жадничай, лей побольше.

Гюнтер побежал к нему со стаканом, налил вина.

— Не уходи, — сказал ему Игнасио Роха и сразу залпом выпил вино, снова протянул стакан. — А винцо-то дрянь.

— Тебе нужно к лекарям, — заметил Волков, крутя эфес меча, который так и не спрятал в ножны, туда-сюда, туда-сюда. Кавалер смотрел на торчащий из ноги старого товарища болт.

— Знаю, но сначала хочу послушать, что вы тут решите, — отвечал капитан стрелков, тут же выпивая второй налитый стакан и обратился к Гюнтеру, который хотел отойти от него: — Наливай еще.

— А с рукой у тебя что? И кто тебя так потрепал? — спрашивал полковник.

— Чертовы стрелки. Мы так врезали этому мужичью, что навалились на Рене… Хорошо им врезали. Так они собрали сотню арбалетчиков и полсотни аркебузиров. И эти ублюдки нас и поливали с того берега. А нам, главное, и не спрятаться, не ответить им, мы же пехоту мужицкую тут стреляем. Так и стояли под огнем, пока не стемнело.

— Много потерял людей? — задал вопрос полковник.

— Хилли убит, — как-то уже устало буркнул Роха, глядя на кавалера. А Волков смотрел на него не отрываясь. Капитан стрелков продолжал: — Он руку поднял… Пуля влетела кирасе в подмышку. Падал парень уже мертвым.

«Увалень, Хилли… Кто еще?» Волков молчал. Только так и продолжал вращать меч.

— Человек пятнадцать у меня убито. Человек двадцать пять ранено. Вилли принесет точные сводки, — говорил Роха, снова выпил все вино и крикнул Гюнтеру: — Эй, чего ты там жмешься, дай наконец мне выпить вина.

Волков тоже пил, от вина, кажется, перестало ломить в груди, боль в левой руке тоже затихла. Оба старых воина молчали.

На носилках усталые солдаты принесли Брюнхвальда из темноты на свет. Капитан-лейтенант был бледен, но бодр, его аккуратно усадили рядом с костром. Почти сразу за ним появились капитан Рене, ротмистр Хайнквист, у него оказалось рассечено лицо, ротмистр Мальмериг, ротмистр Миллер, пришел и молодой Гренер. Он явно волновался: сейчас этот мальчишка по сути принял командование всеми оставшимися кавалеристами. Подошел и инженер Шуберт. Последним прибыл ротмистр стрелков Вилли. По лицу его Волков понял, что молодой офицер плакал. Наверное, из-за смерти друга, из-за чего же еще? Это Волкова почему-то раздражало. Он зло крутил обломок меча, уже провертев обломанным клинком в земле круглую дыру. «Сопляк чертов. Баба».

Пока он злился, Гюнтер черпаком разливал офицерам вино сразу из принесенного бочонка — кувшинами тут уже не отделаться. Поставили поднос с окороком и хлебом, те, кто мог есть, те стали брать.

Волков при виде еды поморщился, не до окорока ему сейчас, и начал:

— Из второй роты, я так понимаю, никого не будет.

Офицеры переглянулись, и Брюнхвальд ответил за всех:

— Видимо, не будет. Думаю, что все погибли. Я так и не видел никого, кто бы из того леска вышел, в который вторую роту загнали.

— А кто видел наших славных арбалетчиков?

— Я видел, как они разбегались, когда на вторую роту наехали кавалеры, — снова сказал капитан-лейтенант.

— И все?

— Все.

— Ясно, нужно проверить, остались ли в обозе их телеги.

Кто-то должен будет это сделать, но кто?

— Боюсь, я теперь не смогу выполнять роль вашего лейтенанта, — сказал Брюнхвальд, — я пока не могу ходить. По моему мнению, больше всех на эту должность подойдет капитан Рене.

— Да, — согласился Волков. — Капитан Рене, пока капитан Брюнхвальд будет на излечении, прошу вас выполнять обязанности моего лейтенанта.

— Как вам угодно, господин полковник, — отвечал Рене, кланяясь, но в его голосе кавалер не услышал ни гордости, ни радости.

«Вот дал Бог родственника». Волков посмотрел на капитана и вздохнул.

— Ладно. Сколько у кого людей в ротах осталось?

— Триста восемьдесят восемь в строю, четыре сержанта потеряны, трое убито, один ранен, — отвечал капитан первой роты и продолжил: — Если позволите, господин полковник.

— Слушаю вас, Карл.

— Думаю командиром первой роты сейчас назначить капитана Рене, а командиром второй — ротмистра Хайнквиста. Ротмистр хорошо проявил себя в сегодняшнем бою, он справится и с должностью командира роты.

Волкову такое предложение было не по душе, что-то все меньше ему нравился родственник, но дело было в том, что других хорошо знакомых офицеров у него не имелось.

— Хорошо, — согласился он. — Пусть так и будет. Что у вас с людьми в роте, капитан Рене?

— В строю осталось лишь сто шестьдесят два человека при десяти сержантах, — отвечал Рене.

— Сколько? — удивился полковник. — Неужели так много потеряли?

— Разбегались сволочи, — ответил за Рене Роха. — Как мужичье им чуть фланг замяло, так и побежали, едва успевал им морды бить и в строй возвращать. Но всех-то я переловить не мог. А Рене не до них было, он пытался строй выровнять.

«Да, Рене не должен командовать первой ротой, но кого на нее поставить? Может, этого нового Хайнквиста?»

Волков не знал, что делать, впрочем, если начнется дело, он и сам мог покомандовать.

— Хорошо, а что у нас со стрелками?

— Сто шестьдесят шесть человек, — доложил вместо Рохи ротмистр Вилли. — Два мушкета от пальбы разорвало.

— Вот как, мушкеты что, плохи? — поинтересовался Волков.

— Да неплохи они, мушкеты отличны, — возразил Роха.

— Да, мушкеты хороши, но пороху в них на выстрел идет вдвое против аркебузы, вот и не выдерживают, — добавил Вилли.

Волков понимающе кивнул и задал очередной вопрос:

— Капитан Роха, а кого вы думаете оставить вместо себя?

— А что тут думать? Я не знаю никого, кроме Вилли, кто может командовать стрелками и стрелять рядами. Только он. Хоть и рановато ему на капитанскую должность. Но он все знает, да и не трус.

Волков молча кивнул. А что тут скажешь? Война — дело удивительное. Некоторым людям к капитанскому чину надобно идти почти всю жизнь, а удачливому мальчишке…

— Хорошо, — наконец сказал полковник, — надеюсь, вы меня не подведете на капитанской должности, ротмистр Вилли.

— Я не подведу! — с жаром пообещал молодой человек. — Клянусь вам, господин полковник.

Волков смотрел на инженера, а тот в свою очередь глядел на него.

— Господин Шуберт, я вас слушаю, — напомнил о себе полковник.

— Да?

— Что у вас с людьми, господин Шуберт, все ли целы?

— Нет, не все. Не все. Разбежались людишки, инструмент побросали и ушли обратно в Нойнсбург.

— Сколько осталось? — уже раздраженно спросил кавалер. — Можете сказать?

— Ну… Наверное, около ста человек, — прикинул в уме инженер.

Волков вскочил, он хоть и смертельно устал, но волны злости так и накатывали на него при виде очередной телеги с ранеными, очередной телеги с убитыми. Рыцаря Божьего потряхивало от одной мысли, что кто-то так издевательски легко смог заманить в засаду, в ловушку и перебить половину его людей. Половину! Это не считая Увальня, и Хилли, и Бертье со старым Гренером, участь которых до сих пор была неизвестна. От этих мыслей рыцарю становилось так горько и такая ярость на него накатывала, что он зубы разжать не мог, снова болеть в груди начинало. А тут еще этот болван ученый, который людей своих пересчитать не может.

— Около — это сколько? Восемьдесят? — заорал кавалер на инженера. — Или сто двадцать?

— Я… я сейчас оставшихся всех пересчитаю, — пообещал Шуберт.

— Да уж будьте так любезны, — сквозь зубы, чтобы снова не сорваться на крик, проговорил полковник.

И, когда инженер убежал в темноту, он, чуть успокоившись, сел. Смотрел теперь на молодого Гренера, который был у своего отца заместителем в эскадроне. Тот, видя взгляд, отрапортовал:

— В эскадроне осталось двадцать восемь человек, люди и лошади здоровы.

Нет! Волков покачал головой. Нет, совсем не это интересовало сейчас полковника, и молодой человек понимал, что.

— Кавалер, я не знаю, как так вышло, — сказал Гренер. — Клянусь! Отец меня посылал в авангард, я сам заглядывал в овраги, сам заезжал в лес, что у реки.

Волков отвел от него взгляд.

— Карл, сколько, по-вашему, было мужиков на этом берегу?

— На меня сразу навалилось полтысячи, — отвечал Брюнхвальд, — на роту Бертье в лес пошло еще полтысячи, может… четыреста. Еще и рыцари были, четыре десятка. Рене, сколько там у вас?

— Около пяти сотен, — отвечает капитан Рене.

Конечно, не было у Рене пяти сотен врагов, в отходившем к переправе отряде мужиков насчитывалось сотни три, Волков сам их видел. Неужели Роха и Рене перебили две сотни мужиков? Впрочем, не это его сейчас волновало.

— Около полутора тысяч человек противника было на этом берегу, включая кавалерию, и при этом вы никого не видели?

— Клянусь, кавалер. — Молодой человек опустил глаза.

«Жаль, что ваш папаша сгинул на том берегу, еще и три десятка кавалеристов с собой увел, с удовольствием отдал бы его под суд».

— Здесь обращайтесь ко мне по званию, — строго велел Волков. — Мы не в имении на ужине.

— Прошу прощения, господин полковник. — Молодой офицер поклонился и тут же продолжил: — Мы везде смотрели: ни следов башмаков, ни кострищ, ни подков на песке, ни конского навоза. Ничего такого. Пустошь безлюдная. Спросите у любого моего человека, они всю округу объехали.

Волков молчал, продолжал крутить эфес меча. Это странно, но он почему-то поверил молодому Гренеру. Наконец он вспомнил, что два его офицера тяжко ранены, и решил заканчивать совещание, еще раз огляделся.

— Господа, хочу знать, что вы думаете о сложившейся ситуации, и также хочу знать ваше мнение о том, что нам надобно в этой ситуации делать.

Брюнхвальд поморщился, трогая свою ногу, и проговорил:

— По званию мне первому надобно говорить, значит, скажу. Во-первых, мы попали в хорошую засаду, слава Господу, что враг торопился и не успел всеми силами выйти на этот берег, слава Богу, что стрелков не было, видно, не успели подойти. Окажись мужиков тут тысячи три, так нас всех бы уже на этом свете не было. Во-вторых, думаю, что к утру они еще переправят сюда людей. Враги знают, что нас мало. Переправят и врежут нам еще. Я бы так и сделал.

«Отличный у меня лейтенант. Все по делу, все правильно говорит».

— В-третьих, — продолжал Брюнхвальд, — если мы сбросим часть провианта, то сможем погрузить на телеги раненых и прямо сейчас уйти отсюда на Бад-Тельц. К утру мы там и будем. Мы сохраним все, что сможем: и провиант, и телеги, и лошадей, и всех оставшихся у нас людей. Конечно, похороним убитых сначала.

— Капитан Рене, — обратился Волков к родственнику, — а вы как считаете?

— Полностью разделяю мнение господина лейтенанта, — отвечал Рене с поклоном.

— Капитан Роха?

— Надо отсюда убираться, — буркнул тот, он был уже не совсем трезв, и немудрено: Гюнтера он от себя не отпускал. — И чем быстрее, тем лучше.

— Ротмистр Хайнквист? — Он теперь командир второй роты, значит, тоже старший офицер.

— Поддерживаю господ офицеров, — откликнулся тот.

Волков немного помолчал и заговорил с заметным упреком:

— Такое впечатление, господа, что вы все не видели, как наши телеги разбили эту дорогу. Это не дорога, а две канавы, по которым нам придется идти в темноте, а еще у нас на пути будет сломанный мостик. И ни при каких обстоятельствах мы до рассвета, даже до заката следующего дня в Бад-Тельц не попадем, как бы ни торопились. Думаю, что мужики догонят нас к полудню на марше: они смогут идти в три раза быстрее, чем мы с обозом, — или уже к вечеру будут ждать в Бад-Тельце. Я не думаю, что они выпустят такую добычу из рук. И тогда…

Он не закончил, все и так понимали, что будет тогда.

— И что же нам делать? — с опаской поинтересовался Рене.

Волков не успел закончить, как раз прибежал инженер Шуберт.

— Дозволите сказать, полковник?

— Прошу вас, господин инженер.

— У меня осталось сто восемнадцать человек. Остальные, — он развел руками, — сбежали.

— Прекрасно, — кивнул полковник, — они нам будут кстати. Мы думаем ставить лагерь. В темноте это, конечно, непросто, но я думаю, вы справитесь, инженер.

— Сейчас? — переспросил Шуберт.

— Да, друг мой, именно сейчас, нам требуются частокол и ров, и нужны они нам до рассвета, — твердо подтвердил кавалер, — пока мужики не начали атаку.

Все молчали, кроме Рене, он опять раздражал Волкова, так как почти срывающимся голосом закричал:

— Лагерь? Здесь?

— А что вам не нравится, капитан? Справа от дороги глубокий овраг, слева крутой берег, поросший лесом, перегородите дорогу с запада частоколом, окопайте его, а на входе поставьте рогатки, вот вам уже и хорошая позиция. Кстати, — Волков продолжал злиться на Рене, — назначаю вас комендантом лагеря.

— Как вам будет угодно, господин полковник, — растерянно отвечал капитан.

— Это рискованное решение, — заметил Брюнхвальд.

— Да, рискованное, но по-другому обоз мне не сохранить точно. Вас, капитан-лейтенант, и вас, капитан Роха, я прошу срочно быть у лекарей, а после немедленно ехать в Бад-Тельц. Прошу вас как можно быстрее поправлять здоровье и возвращаться в часть, — сказал Волков, хотя сам не до конца верил, что к тому времени, как офицеры поправятся, его часть все еще будет существовать. — Господа, отправляйтесь немедленно.

— Да, конечно, — отвечал Брюнхвальд.

— Слушай, Фолькоф, — забыв про всякую субординацию, начал спьяну фамильярничать Роха, — может, мне с тобой остаться?

Это было грубо, но Волкову понравилось, что этот колченогий наглец не хочет его бросать.

— От тебя раненого толку будет немного, к врачу езжай, к монаху, как он тебя подлатает, так и вернешься. Это приказ.

— Ясно. Ладно, еще немного выпью и поеду болт из ноги доставать да дыры штопать, ты тут продержись без меня пару дней, — сказал капитан Роха.

Волков подошел и молча подал ему руку. Рукопожатие старых солдат было крепким. Также он подал руку и Брюнхвальду.

И как только раненых офицеров унесли к лекарям, кавалер распорядился:

— Кашевары, носите воду, разжигайте костры, готовьте еду на тысячу человек! Возницы, лошадей распрягайте, поите, кормите. Мы ставим лагерь. Гренер!

— Да, полковник.

— Вашим всадникам спать тоже не придется. Часть, десять человек с самым опытным сержантом, отправьте в дозор на дорогу и к бродам. Я не хочу, чтобы хамы появились тут внезапно. Остальные вместе с вами встанут на дороге с востока. Сейчас людишки побегут, дезертиров будет много, по дороге, по оврагу побегут, по реке поплывут, всё к Бад-Тельцу. Ловите мерзавцев и волоките сюда.

— Как прикажете, я все исполню, господин полковник, — отвечал молодой кавалерист, в голосе его чувствовалось желание реабилитироваться за недосмотр у бродов.

Волков был в нем уверен.

— Вилли.

— Да, господин полковник, — отозвался молодой офицер.

— Двадцать человек, самых бодрых, ко мне, я попытаюсь найти Бертье в том лесу у реки. Еще организуйте пикеты у реки под нами, у первого брода, на дорогу и у оврага пикеты с сержантами по десять человек поставьте.

— Будет исполнено, господин полковник.

— Остальные люди поступают в распоряжение инженера Шуберта. Надо ставить частокол, а людей у него мало.

— Да, господин полковник.

— Капитан Рене, с вас двадцать самых бодрых людей, они пойдут со мной. Остальные тоже отправятся на помощь Шуберту. Вы же остаетесь тут за старшего, когда я уйду. Пока я не ушел, придумайте пароли.

— Да, — отвечал тот как-то невесело.

— Ротмистр Хайнквист.

— Да, полковник.

— Помогайте инженеру Шуберту.

— Как пожелаете, господин полковник.

Всё, все распоряжения были отданы. Вилли убежал к своим людям, и вскоре два десятка стрелков чуть ли не бегом направлялись к Волкову. И солдаты из первой роты тоже шли. Хорошие были солдаты. Максимилиан стоял со шлемом господина в руках, а колчан с болтами, висевший у него на боку, был полон. Вокруг уже суетились люди. Раненые кричали у палаток врачей, у реки застучали топоры, заскрипели пилы, Вилли у одной из телег раздавал своим людям шанцевый инструмент. Рене с сержантом, который за ним нес большой фонарь, указывали, куда ставить подъезжающие телеги из обоза. Всадники Гренера уезжали в темноту.

Все были при деле. Волков растер свою шею, не хотелось ему снова надевать шлем, но делать нечего: он собирался идти к реке, а там еще могли остаться мужики.

— Максимилиан, мне нужно оружие. — Он наконец спрятал сломанный меч в ножны. — Есть что у меня в оружейном ящике?

У знаменосца все уже было готово, он достал из телеги старый ламбрийский топор Волкова, тот, что кавалер еще в Рютте добыл.

— Это подойдет?

— Отлично. — Рыцарь взвесил тяжелое оружие в руках. — Да, подойдет.

Волков не собирался отсюда уходить, и дело было не в разбитой дороге, не в обозе и даже не в убитых людях, в его близких людях. Да, конечно, все это было важно, но… Он смотрел за реку, поигрывая тяжелым оружием, туда, в темноту, где находился его обидчик. Кавалер не хотел отсюда уходить, не хотел уступать этому железнорукому, этому Эйнцу фон Эрлихенгену. Не хотел из упрямства, не хотел из-за уязвленного этим разгромом самолюбия, просто назло, в общем, уходить отсюда он не собирался, пока… не поквитается. Это было нетрудно понять, ведь до сих пор кавалер не терпел поражений.

Да, Рыцарь Божий и полковник императора Иероним Фолькоф фон Эшбахт, коего прозывали Инквизитором и Дланью Господней, не собирался уступать железнорукому. Он знал, чувствовал кожей, как зверь холкой чуял, что почти все его люди, начиная от капитанов и заканчивая последним кашеваром, сейчас ненавидят и проклинают его за приказ остаться. Многие готовятся бежать, потому что боятся опасного врага. Но кавалер собирался драться, он готов был всех, всех согнуть перед своей волей, согнуть и заставить подчиняться. Он хотел драться, а значит, и все его люди станут сражаться вместе с ним, все до последнего человека.

Двадцать солдат и двадцать стрелков, опиравшихся на копья или на мушкеты, а кто и вовсе сев на землю, уже ждали его. Грязные, усталые, голодные, не успевшие смыть пыль и пороховую гарь, ненавидевшие его сейчас за то, что после тяжелого марша и кровавого боя он не дает им покоя и снова куда-то их тащит — куда-то в ночь, в темноту, в опасность.

А вот Максимилиан ждал господина с нетерпением, чтобы идти за ним к реке, в темноту, на поиски тел своих товарищей, на поиски Бертье, которого безмерно уважал, и Увальня, с которым сдружился, которых он, как и Волков, хотел похоронить с почестями. В общем, все были готовы. Пора было выступать, ночь не бесконечная.

Волков взял из телеги подшлемник и коротко бросил своему знаменосцу:

— Шлем.

⠀⠀

⠀⠀

⠀⠀