Любое простое дело, если оно касается полутора тысяч человек, сразу перестает быть простым. Казалось бы, что проще, чем выпечь хлеб? Но если хлеба нужно почти семьсот кругов, то где на него взять муки — тут тремя пригоршнями не отделаешься; да и кто столько теста вымесит, где на выпечку взять дров, в какой огромной печи их запечь?

Муку пришлось дать из своих запасов. То была мука пшеничная, тонкого помола, барская мука. Мария с девками столько хлебов до вечера не вымесили бы — пришлось за кашеварами на тот берег посылать. Те везли с собой котлы, хлебопечки, топоры для разделки мяса и все-все что нужно. А на своем берегу срочно пришлось, за деньги, конечно, просить своих мужиков, чтобы собрали побольше дров. А съедают полторы тысячи человек помимо хлеба не меньше четырех коров и четырех свиней в день. Но и от этого людям голодно, поэтому к ужину солдатам была привезена еще телега с шестью мешками чечевицы, четырьмя мешками гороха, тремя мешками лука и корзиной чеснока. Но день-то был непростой, вроде как победа случилась, хоть и легкая, а солдат в победный день желает кружечку пива выпить или даже две; а если ему дать, то он и четыре выпьет. Поэтому на тот берег был отправлен особый гонец. Там он купил девять больших, двадцативедерных, бочек самого крепкого пива.

Все это было хлопотно, все это было дорого. Можно, конечно, сказать солдатам: «Ждите утра, утром переправитесь в лагерь и поедите». И ничего, доели бы, что оставалось в солдатских котомках, купили бы что-нибудь сами — в общем, не умерли бы. Но Волков хотел, чтобы каждый его солдат знал, что командир о нем заботится, что он их ценит, что они для него не скот говорящий. Тогда солдат еще и уважать тебя будет, и при деле тверже стоять. Даже если вдруг дрогнет и побежит, то остановится при твоем окрике, а не сшибет тебя локтем с дороги. В общем, ни траты, ни хлопоты эти кавалер лишними не считал. И когда к вечеру Брюнхвальд привел людей к пристани, там уже кипело в котлах жирное варево из чечевицы и гороха с луком и чесноком и с хорошими кусками мяса. А кашевары уже выбивали днища у бочек с пивом, вовсю пробуя его.

Волков неимоверно устал за этот день, но вместо того чтобы помыться, поесть и лечь спать под одну перину с красавицей Бригитт, он, запретив домочадцам входить в залу, велел звать Ёгана, а сам стащил сверху свой неподъемный сундук и отпер его. Пока мальчишка искал Ёгана, кавалер стал считать свое золото, раскладывая его на кучки. Тут было золото, что занял он у менял Малена, — тысяча монет. Тут было золото, что он должен был купцам Фринланда за расписки, — двести шесть монет. И пятьсот шестьдесят семь монет — прибыль с тех денег, что привез ему Наум Коэн за поход на мужиков. Хорошая прибыль, чего уж душой кривить; именно эти деньги Волкова сейчас и выручали: те, что он привез из Хоккенхайма, почти уже закончились. Он что-то обдумывал, перекладывал монеты из кучки в кучку, снова задумывался… Когда пришел Ёган, Волков уже все золото посчитал и распределил по мешочкам.

— Садись, — предложил управляющему кавалер.

— Чего, господин, звали? — усаживаясь рядом с ним, спросил Ёган.

— Как дела у тебя?

— Да хорошо идут дела-то: дожди были хорошие, землица сырая, отпахались мы с мужиками, посеялись вовремя. Время угадали. Думаю, с рожью все будет в порядке, а с ячменем — так и подавно. И овес для лошадок поспеет. Со скотом вашим… так тоже хорошо. Приплод у скота отличный. У вас в конюшне шесть жеребят, и у коровок порядок. А чего приплоду плохим быть, если скотину-то кормим не хуже, чем какой господин своего мужика кормит. Так что дела-то, слава богу, идут, жаловаться грех.

— Да я не о том, не про хозяйство, я про то, как у тебя дела?

— А… У меня-то? — Ёгана, кажется, об этом редко кто спрашивал. — Ну, детей я от брата сюда перевез. Дом достроил, все в нем есть.

— Про это ты мне говорил.

— А вот баба моя из монастыря уезжать отказывается. Хворая она у меня, руками мается. Пальцы вот такие, — Ёган показал, какие у жены его устрашающе толстые пальцы, — да все кривые, узловатые, сама ничего делать не может, только молится. Говорит: зачем я вам, только в обузу стану. Так что дом у меня на старшей дочери, а ей уже шестнадцать. Уже сваты приходили. — Тут он добавляет важно: — Из купцов. Не поди кто с улицы. Так что уйдет дочка, а на кого мне дом оставить, остальные-то трое малые у меня. Может, я вот тут думаю, жену завести?

— Заведи. — Волков кинул ему золотой.

— А это за что? — удивился управляющий, поймав монету.

— Дочке на приданое.

— На приданое… — Ёган покрутил золотой в пальцах, удивляясь еще сильнее. — А позвали-то вы меня зачем?

— Поможешь мне закопать, — сказал кавалер, похлопав по самому большому мешку.

Из мешка послышался звон монет.

— Я? — удивился Ёган.

— Ты. Не Сыча же мне для этого звать.

— О, — управляющий сделал лицо строгим, — для такого дела Сыча я бы звать поостерегся.

— Вот поэтому я тебя звал, а не его. Как и говорил раньше. На улице стемнело?

— Стемнело.

— Иди оседлай двух коней, лопату найди.

— О Господи! И много тут?

— Много. Если не вернусь, посчитаешь, будешь жене моей и Бригитт выдавать понемногу. Банкиры попытаются долг взыскать, так помни, что я говорил, не отдавай ни одной монеты, молчи о золоте. Они попытаются от поместья куски отодрать, но, я думаю, герцог и граф за жену мою вступятся, как-никак родственница. А вот Бригитт тебе придется помогать, у нее таких знатных родичей нет. Элеонора Августа ее из дома сразу выгонит. Если замуж ее никто не возьмет сразу, так дом ей купишь или построишь, чтобы ей с ребенком маяться не пришлось. Сестру мою тоже не забывай. Хотя она теперь, благодаря замужеству дочери, с голоду не умрет. И себе тоже можешь взять, но бери по-божески и только при большой нужде.

Ёган молчал, смотрел на кавалера разинув рот.

— Ну, чего молчишь? — спросил у него Волков.

— Ох, думаю… А может, вы все-таки кого другого для дела такого найдете? Деньжищи-то вон какие. Где мне, мужику, с ними управиться? Там все считать да думать надо, а я и считаю-то плохо.

Волков на пару мгновений задумался.

— Управиться тебе с ними помогут Бригитт и племянник мой, Бруно. Они оба хваткие, но ты все равно им денег много сразу не давай.

— Ох, хоть бы вы вернулись. — Ёган почесал голову.

Не шибко, конечно, умен управляющий, но другого человека, которому можно доверить все свои деньги, у Волкова не было. Бруно еще молод, его обмануть могут. Бригитт… А эта вполне способна забрать все деньги и уехать, оставив Элеонору Августу с ребенком без гроша. Уж больно умна и самолюбива рыжая красавица, своенравна да еще этой бабьей злой подлостью полна. За счастье свое бабье или счастье своих детей по головам пойдет, не постесняется. С ней держи ухо востро. Ёган… И он, конечно, может своровать золото, если его бес попутает, но все-таки он самый честный из тех, кто остается. И ничего, что умом не вышел.

— Ну, чего ты сидишь, башку чешешь, иди лопату найди и коней седлай.

Выехали в ночь уже. Темень, а у постоялого двора, где горит над входом лампа, люди. Много людей. Смех женский, пьяные крики.

— И что, — удивился кавалер, — тут всегда так людно?

— Всегда, бывает еще больше. Это те, кому места в кабаке не хватило, — ответил Ёган. — Там за места даже драки бывают. Кабатчик хорошую деньгу зашибает, народу-то к нам много стало ездить, ой как много.

— Много? — опять удивился кавалер. — Откуда?

— Конечно, много, — приступил к объяснениям управляющий, — одних поставщиков для вашего архитектора сколько да поденщиков, что на него работают. Вы ж все строите, строите. Теперь еще к святому нашему в часовенку, мощам поклониться, людишки зачастили. Семьями едут, семьями. Целыми возами из Малена и окрестных сел едут. Говорят, даже из Вильбурга приезжали, но я таких не видал. В трактире завсегда мест не хватает, так мужики ваши им ночлег сдают — тоже наживаются. А чего же…

— И что, богомольцы да купчишки в кабаке дерутся да с девками по ночам хохочут? — не верил кавалер.

— Нет, — сразу отвечал Ёган, — дерутся да буянят дуроломы, солдаты ваши, вы же воюете без конца, вот они и при серебре. Гуляют. Чего же не гулять, жизнь-то веселая.

«Да, у солдата жизнь веселая. В основном беспросветно тяжелая, но бывает и веселая, жаль, что у многих еще и короткая».

Они доехали до высокого холма за кузней, на северном выезде из Эшбахта, осмотрелись, нет ли кого, и, убедившись в безлюдности, прямо на холме закопали в глину тяжелый мешок с золотом. И поехали домой.

— Что молчишь? — спросил у Ёгана Волков.

— Чудно все. Чудно, что вас встретил, что теперь тут живу. Хорошо живу, но суетно, вечно с тревогой живу.

— Так хорошо или плохо, что встретил?

— Хорошо, конечно, хорошо, что встретил вас, господин.

— Больше господином меня не зови. Теперь говори мне «кавалер».

— Спасибо… кавалер.

Волков протянул ему руку. Ёган крепко жал ее. И Волков не сразу руку его отпускал, так и держали они рукопожатие свое — мужик и солдат. Два столпа, на которых стоит всякое государство, да и весь мир. А перед тем, как завершить рукопожатие, рыцарь сказал управляющему:

— Коли не вернусь, за бабами моими присмотри и за детьми, если родятся.

— Обещаю, господин… кавалер, — отвечал Ёган.

Волков вернулся совсем поздно, а госпожа Ланге не спит. Не хотелось ему этот разговор ночью затевать, но Бригитт словно чувствовала что-то. Сидела на перинах — волосы прекрасные под чепцом, тело прекрасное под простой рубахой.

— Отчего вы не спите? — спросил он.

— А куда вы с Ёганом ездили?

Трудно с такой жить: все видит, все замечает. Кавалер сел на кровать, стал снимать сапоги, но перед тем кинул на перину рядом с ней кошель.

— Что это? — Красавица сразу насторожилась, но к кошельку не притронулась.

— Завтра уезжаю.

Она только посмотрела на него зло, губы поджала.

— Карл войско выводит послезавтра, но я поеду пораньше, — объяснял он. — В Ланне дела есть.

Лучше бы этого он не говорил. Лицо красавицы тут же стало меняться: нос заострился, углы губ опустились, глаза оказались на мокром месте. Даже некрасивой стала. Но все молчала.

— Тут сто золотых… — продолжал Волков, стягивая второй сапог. — Это вам, если не вернусь. Вернусь, так заберу обратно, не тратьте. — Чуть подумав, он добавил: — Если не вернусь, с Ёганом дружите, человек он хороший.

И она вдруг потянула к нему свои руки в веснушках, их по весне по всему ее телу много. Стала гладить его по плечам и, тихо поскуливая, со слезами в голосе сказала, впервые, кажется, обращаясь к нему на «ты»:

— Не уезжай. Прошу…

А Волков взбесился: «Дура, чего скулишь, хоронишь раньше времени чего? Никогда меня не провожали бабьим воем, некому было, так всегда живым возвращался». Но злобу свою он подавил и отвечал ей сдержанно:

— Ремеслу я обучен воинскому, другого не знаю. Как иначе на хлеб нам зарабатывать?

— А поместье? — Бригитт уже рыдала в голос. — С поместья жить будем.

— Поместье едва четверть наших трат покрывает; все, на что мы живем, так это либо прежние заработки, либо серебро с войны. — Он попытался пошутить: — Да и не подарят нам кареты больше, если я воевать престану.

— Продай ее, в простой телеге с периной, если надо будет, поеду.

Волков помрачнел — не получаются у него шутки — и сказал строго:

— Слезы напрасны ваши, а разговор пустой, завтра поутру я выезжаю в полк, а оттуда в Ланн. Дело решенное.

Она кинулась его обнимать, прижалась к нему, и он почувствовал на своем лице ее слезы.

Еще хуже вышло с женой. Рыдала Элеонора Августа фон Эшбахт громче, чем госпожа Ланге. Бригитт сидела за столом с опухшим лицом; Волков спал, он всегда спал крепко, но ему казалось, что она до утра так и проплакала. Увидав кошелек с золотом, жена сначала схватила его, а как поняла, о чем идет речь, так завела плач. И плакала, как казалось Волкову, честно. Откуда только такая любовь к нелюбимому мужу взялась? Радовалась бы, что постылый уезжает и может не вернуться, так нет, рыдает. Монахиня для нее успокаивающие капли у брата Ипполита просила и опять же с укоризной на Волкова смотрела: ты, мол, виноват, вон как над женой измываешься. Так и ел он свой завтрак под бабьи слезы и под молчаливые укоры.

Максимилиан, Увалень и братья Фейлинги собирались в дорогу. Большую свиту кавалер решил не брать: дорого. Пусть остальные с войском идут.

А тут входит Увалень и говорит:

— Капитан Брюнхвальд спрашивает, примете ли его.

Волков удивился — думал, что Карл переправляет людей на другой берег, — и просил Увальня капитана звать. А тот был не один — приволок какого-то рыдающего мерзавца вида не мужицкого.

— Купчишка? — спросил Волков у Брюнхвальда.

— Купчишка подлец, Виллем Кройцфер из Малендорфа, — отвечал Карл. — Хотел его лупить палкой, но подумал, что вы в таком деле более сведущи.

— В деле избиения купчишек палками? — уточнил кавалер. Признаться, он был рад, что приход Брюнхвальда избавил его от слез жены и тоски подруги.

— Да нет же. — Карл подволок человека ближе к кавалеру. — Говори, подлец.

— Что говорить? — хныкал тот.

— Что мне говорил, повтори полковнику! — Карл Брюнхвальд сунул человеку кулак в бок.

— Ой! — еще громче хныкал тот.

Волков заметил, что человек, судя по одежде, не беден. И туфли у него недешевы, и кафтан тоже.

— Карл, объясните сами, в чем дело.

И жена, и Бригитт, и монахиня, и брат Ипполит — все с интересом смотрели на пришедших, женщины даже плакать перестали.

— Этот мерзавец приходил ко мне.

— Так.

— Покупал сыр.

— Прекрасно.

— По хорошей цене, не жадничал, — продолжал капитан-лейтенант.

— И?..

— А сегодня завел со мной странный разговор.

— Какой же, Карл?

— Мнется мерзавец и говорит мне: а не хотите ли, господин капитан, послужить одной влиятельной особе. Я удивился и говорю ему: к чему же мне служить какой-то влиятельной особе, если у меня уже есть служба. А этот мерзавец, вы бы послушали его, кавалер, так мне и заявляет: а ваша новая служба никак вашей старой службе не помешает, а даже наоборот. — Брюнхвальд приблизил свое возмущенное лицо к лицу Волкова, чтобы тот лучше прочувствовал всю мерзость предложения. — Наоборот, говорит! Я спрашиваю: это как? А он мне: одна влиятельная особа желает, чтобы вы служили ей, находясь на своем месте.

Тут все благодушие Волкова как рукой сняло, он начал понимать, о чем идет речь, и, сразу оглядев обеденную залу и увидав там всех ненужных для такого разговора людей, сказал коротко, указав на купчишку пальцем:

— Максимилиан, Увалень, на двор подлеца.

И как только люди его схватили несчастного и поволокли прочь, кавалер встал и пошел за ними в сопровождении Брюнхвальда.

Купчишку бросили наземь за конюшней, там было тихо, забор да стена, никаких лишних глаз. А мужичонка, на земле валяясь, беду почуял, принялся плакать. Волков скривился — вот только этих слез ему за утро и ночь не хватало.

— Хватит! — велел он. — Хватит рыдать. А ну отвечай, что это за влиятельная особа тебя прислала моего капитана подкупать?

Купец всхлипывал, ничего сказать не мог из-за волнения.

— Говори, дурак, не то палача позову, так ему скажешь, — поторопил его кавалер.

— То… То… — Купчишка замолчал.

— Я и сам знаю, — продолжал Волков. — То фон Мален, граф здешний, так?

Купчишка, к его удивлению, затряс головой: нет, не так.

— А кто же? — удивился кавалер.

— Фон Эдель, — наконец признался он.

— Ну конечно, Эдель, сам граф такой грязью не занимается, слишком высокая персона, но от того хрен редьки не слаще, — заметил рыцарь. — А сколько же фон Эдель велел предложить денег моему лейтенанту?

— Пятьдесят, — почти сразу ответил купец, успокоенный тоном Волкова.

— Пятьдесят чего?

— Талеров, — продолжал купец.

— Талеров? — Волков скривился, посмотрел на Брюнхвальда. — За такую сумму я бы оскорбился, Карл. Пятьдесят талеров — это не всякому сержанту вдоволь будет.

— Сволочь! — Карл наклонился и кулаком ударил купца в ухо. — И вправду обидно, всю жизнь на службе — и вот так вот оценили меня. Пятьдесят монет! — Он опять ударил купца, а потом повернулся к Волкову. — Повесьте, господин Эшбахт, его на вашей прекрасной новой виселице, рядом с тем ублюдком, что уже там висит.

— Кстати, его надобно уже снять, — опомнился кавалер, — не вспомнишь сам, так никто и не вспомнит, — и продолжил: — Можно и повесить, но тогда Эдель с графом будут наверняка знать, что мы в курсе их происков. Лучше для дела, если он просто исчезнет.

— Исчезнет? — не понял Брюнхвальд.

— Да. Исчез купчишка и исчез. Найдите двух солдат, что за талер дождутся вечера и в тихом месте, без лишних глаз, его утопят, — говорил кавалер таким тоном, как будто дело уже решено.

— Господин, не надо! — захныкал купец.

— Отчего же не надо, ты же шпион! — воскликнул Брюнхвальд и опять принялся пинать мужика сапогом да приговаривать: — Шпион, шпион, а со шпионами у нас вон как просто: бултых в реку — и нет шпиона. Ишь, подлец, за пятьдесят монет меня хотел купить! Мерзавец! Еще сыр у меня покупал без торга, хитрец! Утоплю сегодня же!

Купчишка завывал тихонько да закрывался руками. Волков же не встревал, пока капитан-лейтенант не надумал пинать подлеца в морду, тут уже кавалер остановил его.

— Легче, Карл, легче.

— Что? — остановился Брюнхвальд.

— Кажется, купец не хочет нырять в реку, кажется, он хочет с нами дружить, — продолжал Волков.

— В реку, в реку пса! — рычал Брюнхвальд. — Слыхано ли дело — пятьдесят талеров!

— Ну так что, Виллем Кройцфер, в реку или дружить? — спросил у купца Волков.

— Дружить, — стонал купец, — дружить, господин Эшбахт.

— Вот и хорошо. — Волков на мгновение задумался и после велел: — Поедешь к фон Эделю и скажешь ему, что над предложенными тобой пятьюдесятью талерами капитан Брюнхвальд смеялся и сказал, что больше с тобой говорить не желает; сказал также, что если кто-то хочет с ним заключить сделку, так пусть место назначит для встречи и сам туда явится, а не холопов присылает. Пусть сам придет, чтобы все вопросы обговорить. Понял?

— Все понял, — сразу ответил купец.

— Запомнил?

— Да, капитан над моими деньгами посмеялся, со мной более дела иметь не желает, станет говорить только с хозяином, — сразу отвечал купец, видно, смышленый был.

— Ну, пусть так, — согласился кавалер, а потом наклонился к купцу, заглянул тому в глаза и добавил: — И не вздумай со мной шутки шутить, Виллем Кройцфер из Малендорфа. Обманешь или схитришь, так пришлю я к тебе неприятных людей, до того неприятных, что прежде, чем тебе кишки выпустить, они всей твоей семье муки устроят. И ты эти муки перед смертью своею видеть будешь. Имей в виду, я тебе не граф и не фон Эдель, я много хуже.

Волков дал знак, и Увалень с Максимилианом подняли купца с земли.

— Ну, ты все запомнил?

— Вы много хуже графа, — сразу ответил купец.

— Это самое главное. Все, ступай.

— Дьявол, а я бы его утопил! — восхищенно заметил Карл Брюнхвальд, глядя, как купец почти бегом покидает двор кавалера. — И близко такой хитрости, как у вас, у меня нет. А теперь что делать станем?

— Будем собираться в поход, пора уже выходить в Нойнсбург, — отвечал Волков. — Войско поведете вы, Карл; казна, знамена и мой доспех с оружием будут при вас. К первому мая надо быть у фон Бока на смотре.

— Об этом не беспокойтесь, господин полковник, — отвечал капитан-лейтенант. — А вы куда подадитесь?

— Я поеду вперед с малой свитой в Ланн, там вас и стану ждать. — Тут Волков вспомнил: — Да! Купите под полукартауну сменную шестерку коней, а то капитан Пруфф опять будет делать мне выговоры.

Офицеры засмеялись, и даже Максимилиан с Увальнем, что слышали разговор, улыбались.

⠀⠀