Самая большая телега была для нее. В телегу уложили перины и одеяла, поставили корзины с едой и вино. Агнес уже сидела там, укутанная в одеяла. А Брунхильду все ждали, хотя обоз уже давно уехал вперед. Кавалер кутался в плащ и молчал, слушая обычную болтовню Ёгана. Вскоре появилась Хильда, была она в новом и дорогом платье, в шали и в новой замысловатой шапочке. Несла узелок, у телеги застыла, подождала, пока Ёган слезет с лошади и поможет ей сесть в телегу. Устроилась рядом с Агнес, они попихались немного, обменялись колкостями, и Брунхильда, закутавшись в одеяло, сказала монаху, что сидел возницей:

— Ну, трогай, что ли.

Госпожа, да и только! Еще и года не прошло, как за коровами навоз убирала в хлеву да столы вытирала в харчевне. А тут вон какая стала.

А на Волкова она даже не взглянула.

✠

Поселок Альбертслох расположился как раз между тремя большими городами, на перекрестке. Если ехать из Фёренбурга, с северо-запада, вверх по реке Эрзе, то непременно попадешь в Альбертслох.

Оттуда идут две дороги: одна на юго-восток к Ланну, в земли курфюрста-архиепископа герцога Руперталя, а другая ровнехонько на юг к Вильбургу, по земле Ребенрее курфюрста Карла. Альбертслох стоял очень удачно и должен был процветать, но какая война ни начиналась по соседству, обязательно затрагивала его. За последние пятнадцать лет еретики проходили здесь трижды. Трижды город грабили и один раз сожгли дотла, когда раздосадованные еретики ни с чем ушли из-под Ланна, по дороге от злобы спалили Альбертслох. И все кирхи в нем пограбили. Но все-таки место было очень удобное для торговли, и как только война откатывалась отсюда, поселок оживал снова.

Был полдень. Кавалер Фолькоф останавливаться в Альбертслохе не велел, хотел пройти за этот день побольше, уж больно медленно тащился обоз. А он мечтал побыстрее закончить дело, передать раку с мощами епископу Вильбурга.

Он и его новый товарищ Карл Брюнхвальд ехали впереди колонны, разговаривали, когда Брюнхвальд заметил людей на пригорке, у самой развилки.

— Видите их? — спросил он у кавалера.

— Вижу, — отвечал тот невесело.

Брюнхвальд покосился на Волкова:

— Думаете, по вашу душу явились?

— Два посыльных офицера в цветах Руперталей, люди архиепископа, да еще поп какой-то с ними. Что им тут делать, здесь еще земли принца Карла. — Кавалер вглядывался в людей, что стояли на пригорке у дороги.

— Значит, по вашу, — резюмировал Брюнхвальд.

— Боюсь, что так, — отвечал Волков, — тем более что поп мне точно знаком.

Они подъехали ближе, и он уже не сомневался, это был отец Семион.

А отец Семион стал спускаться с пригорка, скользя по ледяной грязи. Но теперь он выглядел иначе. Ни рваной одежды, ни простого Символа веры из дерева. Сутана из фиолетового бархата, серебряная цепь с серебряным Символом веры, добротные туфли вместо сандалий. Волков и Брюнхвальд встали у дороги, пропуская обоз вперед, Ёган со штандартом и Сыч за ними.

— О, беглый поп-расстрига явился, — обрадовался Ёган, — повесим его, господин? Эй, отец Семион, а мы тебе веревку припасли.

Отец Семион даже не глянул в его сторону, подошел к кавалеру, низко поклонился.

Ни Волков, ни Брюнхвальд на поклон не ответили, сидели, ждали. И монах заговорил:

— Рад видеть вас, господин, во здравии, — и тут он полез в сумку, что была у него на боку, достал большой кошель и протянул Волкову.

Волков взял кошель, взвесил на руке — кошель был очень тяжел — заглянул в него. Там было золото.

— Ваша доля, господин, — сказал отец Семион. И протянул кавалеру бумагу. Волков взял и бумагу, но читать ее не торопился, глядел на монаха — ждал объяснений. И монах продолжил: — Это расписка от брата Иллариона, казначея Его Высокопреосвященства, которому мы пожертвовали треть от денег, что взяли у колдуна по трибуналу.

— Ты отдал треть наших денег архиепископу? — спросил кавалер.

— Да, господин, и поверьте, так будет лучше. На комиссии, коли такая случится, казначей окажется на нашей стороне, а значит, и сам архиепископ будет на нашей стороне. Деньги-то немалые.

— Немалые? — Волков опять взвесил кошель на руке. — И сколько здесь?

— Сто два гульдена золота, разной деньгой, — отвечал монах.

— О! — вздохнул Брюнхвальд, его лицо выражало восторг.

— Сто два, а казначею ты сколько отдал? — поинтересовался кавалер.

— Тоже сто два, — отвечал монах.

— Значит, и себе взял сто два?

— Да, господин, раз мы с вами были членами трибунала, то мы и получаем деньги, хотя я как глава трибунала должен получить больше, но я не против дележа по равным долям.

— А долю брату Ипполиту давать не нужно? Обойдется, значит? — ехидно ухмыльнулся Волков.

— Обойдется, господин, — спокойно отвечал монах, — он хоть в трибунал и входил, да был писарем, а судили мы с вами, и приговор выносили мы с вами, и на комиссии отвечать нам с вами, а не брату Ипполиту. С него спроса не будет. А значит, и денег ему не нужно.

Волков снова взвесил на руке кошелек и снова заговорил:

— А откуда мне знать, что ты себе не взял золота больше, чем дал мне и казначею?

— А в том клянусь я своею бессмертной душой, что не взял я ни крейцера, ни пфеннига медного больше, чем дал вам и казне архиепископа! — Отец Семион поднял руку к небу, как бы призывая Создателя в свидетели.

Волкову пришлось верить клятве, он стал прятать кошель с золотом, но все еще не считал разговор законченным:

— Ну а зачем же ты тайком ушел тогда, как вор? Сказал бы мне, что треть мы должны отдать в казну, и дело с концом, я ж не дурак и жадностью не одержим. Уж поделился бы с архиепископом. Говори.

— Сказал бы я вам, что раку нужно в Ланн везти, а не в Вильбург, вы бы послушали меня?

— Нет, конечно, я обещал ее епископу Вильбурга, зачем же ее в Ланн везти?

— И тем бы себя погубили, не послушались бы вы меня и стали бы церковным вором и грабителем вольного города, как и хотел бы наш добрый канцлер, брат Родерик, ненавистник ваш. А теперь мы в Ланн ее повезем, отдадим святым отцам и там, при папском нунции, уже и решат, что со святыней делать. И тогда вы уже не церковный вор, а сохранитель святыни.

— Нет, — покачал головой Волков, — я обещал ее епископу Вильбурга, ему и повезу.

— Ну вот, я знал, что вы так скажете, вы рыцарь, по-другому поступить не можете, и убедить бы вас не смог, потому и сбежал тайно. — Отец Семион повернулся и сделал знак двум офицерам, что стояли на пригорке и терпеливо ждали. — Поэтому я и пошел за ними.

Офицеры спустились с пригорка, подъехали, кланялись. Волков и Брюнхвальд кланялись им в ответ, затем один из офицеров достал свиток с лентой цветов архиепископа и с гербом его на сургуче:

— Вы ли кавалер Фолькоф? — спросил офицер.

— Я.

— Господин мой, архиепископ Ланна, шлет вам письмо.

Волков, слегка волнуясь, взял свиток, развернул его и стал читать красивый почерк с завитками:

«Сын мой, добрый кавалер Фолькоф, прослышал я, что реликвию удалось вам вырвать из лап хулителей Церкви и спасти ее от поругания. Так прошу вас немедля везти ее ко мне в город, чтобы люди могли видеть ее и молиться рядом с ней. И тут уже Мы, среди отцов Церкви, решим судьбу ее.

Чуть ниже красовался немного смазанный оттиск перстня с гербом города Ланна. Волков перечитал письмо еще раз и потом еще раз. Конечно, он должен был везти мощи в Вильбург, он обещал епископу, но кто бы его упрекнул в том, что он не выполнил обещания? Кто бы осмелился не откликнуться на просьбу курфюрста Ланна? Поискать таких храбрецов.

Кавалер чуть помедлил и потом, повернув голову, кинул через плечо:

— Сыч, разворачивай обоз, мы идем в Ланн.

Отец Семион сдуру заулыбался. Увидав это, Волков перетянул его плетью вдоль спины, склонился с коня и прошипел зло:

— Скалишься? За меня решать вздумал? Смотри, поп, я про склянку-то не забыл еще. Помню.

И поехал к дороге на Ланн, а монах остался стоять, выгнув спину, почесывая больное место и приговаривая:

— Да простит тебя Бог, как я прощаю, добрый господин.

✠

А в Ланне стоял траур. Иоганн Руберхерт, верный рыцарь и меч курфюрста, паладин Церкви, погиб на реке Линау, притоке Эрзе, в схватке не то с еретиками, не то и вовсе с мятежным мужичьем. Погиб и его старший сын, а средний был ранен. Из двухсот пятидесяти его людей вернулось чуть больше сотни. Весь обоз и даже штандарт Руберхертов были потеряны. В церквах шли поминальные молитвы, звонили колокола, на воротах города приспустили флаги.

— А Ланн большой город, — заметил Брюнхвальд, когда они только подъезжали. — Больше Фёренбурга.

— Так и есть, — согласился кавалер, останавливаясь, чтобы пропустить свои бесконечные телеги с трофеями в ворота города.

Сержант, старший в страже, видя военных господ, поинтересовался больше для порядка:

— Товары везете, господа? На рынок?

— То трофеи, — отвечал кавалер.

— О, — восхитился сержант, — видно, добрый был поход.

С этой минуты Ланн будоражили уже две новости: одна о гибели Руберхертов, вторая о малоизвестном рыцаре, что привез в город целый обоз трофеев. И про смерть славных Руберхертов стали быстро забывать, все хотели знать, кто же тот удачливый рыцарь, что привел в город пушки и драгоценную раку с мощами.

Сначала, как и положено, о том прознали вездесущие мальчишки, потом и все остальные.

Отец Семион скинул рогожу и лично протер раку от дорожной грязи. Затем пошел впереди подводы, выкрикивая:

— Люди, добрые сердцем, в котором живет Господь, идите и смотрите: кавалер Фолькоф, славный рыцарь, что побил еретиков в городе Фёренбурге, спас от поругания мощи святого великомученика Леопольда и привез их в наш город, где никто не осмелится их поругать.

Горожане выходили из домов, ремесленники из мастерских, все осеняли себя святыми знамениями, кланялись, читали молитвы, кто как умел. Пытались подойти ближе, поглядеть на черное от старости серебро раки, дотронуться до святыни. Но солдаты Пруффа, переполненные важностью от причастности к происходящему, гнали людей, не давали лезть к раке и под телегу.

Сначала Волков не понимал, что делает монах, и даже злился на него. Потом до рыцаря дошло, что отец Семион поступает правильно, и он было успокоился. Но когда его обоз стал собирать толпы людей на узких улицах, то снова заволновался, боясь, как бы не задавили кого.

А монах не унимался:

— Господь да хранит славного рыцаря Фолькофа, что вырвал из лап безбожников святыню!

— Который, который из них Фолькоф? — слышалось со всех сторон.

Умный Брюнхвальд, что ехал от кавалера по левую руку, чуть придержал коня, чтобы вопросов не возникало. Теперь он ехал на полконя позади, а сразу за ним держались Сыч и Ёган, оба в сине-белых одеждах, в цветах герба Волкова, а Ёган еще и штандарт держал сине-белый да со страшным вороном, что глаз имел кровавый. И теперь никто из зевак уже не спрашивал, кто из отряда кавалер Фолькоф. Все видели его. Волков снял шлем и подшлемник, он хотел, чтобы его запомнили. Возможно, он останется в этом городе навсегда, и пусть его узнаю́т. Люди глазели на него и, если ловили его взгляд, кланялись.

А он был горд, горд и счастлив, как никогда в своей жизни, хотя его лицо и не выражало никаких эмоций. Но брат Семион все видел. Он шел перед телегой с мощами, на мгновение замолкая, поворачивал голову и смотрел на кавалера. Видел его триумф. Чувствовал его состояние и улыбался едва заметно. И снова славил кавалера зычным голосом попа.

Ближе к центру города к Волкову подбежали два человека, один был в хорошей одежде, толст и тяжко дышал. То был помощник бургомистра, он смиренно просил не везти весь обоз на центральную площадь, так как это запрещено, телегу с мощами — пожалуйста. А все остальное — сразу к складам да к мастерским.

Волков послушал его, отправил людей Пруффа и часть людей Брюнхвальда с обозом к складам. А сам вскоре был на центральной площади, перед самым роскошным храмом, который кавалер когда-либо видел. Там, у ступеней собора, телегу с мощами и остановили. Зевак от нее отогнали. Брат Семион вошел в собор и вскоре вернулся.

— Ну что, можно заносить? — спросил у него Волков.

— Нет-нет, господин, нельзя, протоиерей послал за архиепископом. Будем ждать его.

— А придет ли? — засомневался кавалер.

— Уж не извольте сомневаться, коли здоров, так придет, такого он не упустит.

Народа на площади все прибывало, и все смотрели на кавалера и судачили о том, откуда он взялся да кто он такой. Волков терпеливо ждал.

И наконец из дверей церкви — откуда он там взялся? — появился сам архиепископ. Был одет в простую полотняную рубаху до пола, без шапки и с посохом в руке, с серебряным Символом веры на серебряной цепи. Архиепископ спустился к телеге, на которой стояла рака, воздел руки к небу, бросил посох и тяжело повалился на колени перед мощами. Туфли с его ног слетели, а он так и стоял, босой и простоволосый, молился. Брат Семион сделал Волкову знак и сам стал на колени. Волков спрыгнул с коня и последовал его примеру. Все вокруг становились на колени: и жители города, и Брюнхвальд, и Сыч, и Ёган. Все собравшиеся на площади молились. Кто как умел, так и читал молитвы, и кавалер читал, благодарил Господа за этот день, говорил, что не было у него дня лучше этого, что день этот лучше, чем тот, когда его посвятили в рыцари.

А архиепископ встал и босой подошел к раке, поцеловал ее, громко благодаря Бога, обошел с другой стороны и снова поцеловал. Люди встали, потянулись к телеге, но солдаты Брюнхвальда и подоспевшая городская стража оттесняли их обратно.

— Позже, дети мои, позже, вы все коснетесь благословенных мощей, мы поставим раку в соборе, любой сможет почувствовать благость ее, — громко говорил архиепископ, — а сейчас мы поблагодарим нашего славного рыцаря, доброго воина, господина Иеронима Фолькофа.

«Он знает мое имя», — удивленно думал кавалер, архиепископ же приблизился к нему, поднял с колен, ладонями склонил его голову, поцеловал в лоб и тихо сказал:

— Большое дело вы сделали, сын мой. Большое. — И заговорил уже громко, на всю площадь: — Думаю славному рыцарю этому даровать титул «Защитник веры». Как вы считаете, дети мои, достоин он?

— Достоин, господин, достоин! Даруйте ему титул, государь, даруйте! — кричали люди. — Конечно, достоин!

— Ну что ж, отныне вы, Иероним Фолькоф, можете именовать себя Защитником веры и писать сей титул на гербе своем, на щите своем, на штандарте своем.

Волков почувствовал, как ему сдавило горло и грудь, и дышать стало тяжко, и воздуха не хватало. Он стал моргать и щуриться. Пока слеза не слетела с ресницы.

— Поглядите, дети мои, не видал я такого, он плачет! — продолжал архиепископ, призывая толпу в свидетели. — У этого храброго воина добрая душа и мягкое сердце. Да, у него мягкое сердце, дети мои.

Женщины вытирали глаза, глядя на это, да и мужчины многие смахивали слезы. Ёган тоже смахивал слезы, чуть не роняя штандарт кавалера. Сыч шмыгал носом и был необычайно серьезен.

— Вы молодец, сын мой, молодец, — говорил архиепископ и, как отец сыну, взъерошил кавалеру волосы.

Потом он крепко его обнял, а Волков стоял и думал о том, как бы не поцарапать грудь Его Святейшеству клепками бригантины.

✠

Волков и Брюнхвальд ехали за пустой телегой, кавалер молчал. Он думал, что не зря встретил в Рютте юного коннетабля, не зря. Не зря согласился помочь барону Рютте, не зря поехал к епископу, не зря взялся за, казалось бы, простое дело и довел его до конца. Оно того стоило. Курфюрст, архиепископ, господин большой земли при всех трепал его по волосам и называл храбрецом, спасшим реликвию от поругания. Волков в который раз благодарил Бога и, увидев отца Семиона, что шел чуть сзади, спросил:

— Монах, а чем славен святой Леопольд? Я раньше и не слыхал про него.

— А бог его знает, — как-то беззаботно отозвался отец Семион.

— Что? — искренне удивился кавалер. — Ты не знаешь?

— И близко не знаю, — все так же легкомысленно проговорил монах, — в поминальном месяцеслове больше восьми сотен разных святых, разве всех упомнишь?

— Но архиепископ говорил, что он великомученик!

— Думаю, что Его Высокопреосвященство и сам не знает, кто этот Леопольд, а если и знает, то узнал совсем недавно.

— А что ж он так радовался мощам, называл их святыней? — не верил кавалер.

— Господин, пастве нужна святость, люди любят святыни, и забота отцов святых — давать то, что прихожанам требуется. Вот архиепископ и дает, мы уехали, а в храм выстроилась очередь, чтобы лобызать раку, и люди будут там стоять, пока каждый второй в городе не прикоснется к ней. А потом разнесется молва, она уже полетела, и сюда поедут мужики из ближайших деревень, а они разнесут молву дальше, и сюда поедут мужики из дальних деревень, и другие мужики, и другие, и не только мужики. Так что мощи, которые мы привезли, очень ценные. Да и могут ли быть другие в такой-то прекрасной раке.

Волкову слова попа страшно не понравились, подумалось даже, что неплохо бы еще раз врезать ему плетью, но не стал, спросил только:

— А куда ты идешь?

— С вами, господин, приход мне уже вряд ли дадут, приор на меня, наверное, зол за то, что я не погубил вас, а проповедовать на базаре за подаяния не хочу. Вот и подумал, что вам я буду полезен.

— Платить я тебе не собираюсь, — холодно сказал кавалер.

— Ну так за хлеб буду служить вам, — спокойно отвечал монах, — наше дело монашеское.

Это говорил человек в бархатной одежде, сжимавший в руке четки из драгоценного красного коралла.

Брюнхвальд, слушавший их разговор, засмеялся и сказал:

— Вот пройдоха.

Монаху кавалер ничего не ответил, он понимал, что этот поп может быть полезен и уже был полезен, но все-таки он не доверял ему. А Брюнхвальду он сказал:

— Поедемте направо, ротмистр, покажу вам свои угодья.

✠

Колодец был вырыт, вода в нем имелась, мастерские стояли, но пороха в бочках не оказалось, и горн оказался холоден. Только что счастливый Волков на глазах потемнел, наливаясь злостью.

Сыч спрыгнул с лошади, осмотрелся, за корзинами с углем нашел кузнеца Якова Рудермаера. Тот явно находился не в себе. Вид у него был плохой.

— Что с ним? Болен? — спросил кавалер.

— Да пьян он, — поморщился Брюнхвальд.

Сыч понюхал кузнеца и подтвердил:

— Точно, пьян, экселенц.

Волков стал еще чернее, на руке, что плеть сжимала, побелели костяшки.

— Второй где? Где аптекарь?

— Не знаю, — сипло отвечал кузнец, — уже неделю его не видал.

Волков чуть тронул коня, подъехал ближе, склонился и тоном, от которого у кузнеца чуть ноги не подкосились, спросил:

— А мушкеты мои где?

— Нету, — выдавил Яков Рудермаер.

— Нету? Почему их нет, должны уже быть, хоть один.

— Ствол не идет, — заговорил кузнец, вытирая пот с лица, хотя на улице было совсем не жарко, — кую правильно, начинаю точить — он гнется, а если закаляю, то лопается, трещинами идет.

— А как же ты тот мушкет сделал?

Кузнец молчал, его чуть потряхивало.

— А, так ты его украл у кого-то, — догадался Волков, — ты вор!

Его рука машинально легла на эфес меча.

— Господин, не нужно! — испугался Ёган. — Не рубите его!

— Кавалер, нет нужды марать меч, — сказал Брюнхвальд, тоже встревоженный. — Пусть им палач займется, если он вор.

Волков выпрямился, глубоко вздохнул, но руку с меча убрал. И сказал, указывая левой рукой:

— Ротмистр, вон место, ставьте барак там. Прямо к стене.

— Места совсем немного, — заметил Брюнхвальд. — Будет тесно.

— Ставьте два этажа, тесно не будет. У вас хватит денег на материалы? Если нужны — скажите.

— Хватит, у нас есть деньги. Поставим два этажа и печь, будет хорошо.

Кавалер кивнул и спросил у Ёгана тоном, не сулящим ничего хорошего:

— А где мой старый знакомец Игнасио Роха по кличке Скарафаджо?

— Он с обозом пошел к складам, — отвечал слуга, все еще волнуясь.

— Ну так поехали к складам.

На площади у складов, которая была забита телегами, лошадьми, товарами и людьми, Волков нашел Роху, тот сидел на телеге и болтал с мальчишками, Хельмутом и Вильгельмом, у всех было прекрасное настроение. Волков спрыгнул с коня и пошел к ним, хромая и бесцеремонно распихивая людей.

Роха увидал его и понял, что что-то не так, спрыгнул с телеги.

— Что, что случилось? — спросил он у кавалера, когда тот подходил к нему.

— Откуда ты взял этих бродяг? Вот откуда ты их взял? — зло спросил Волков.

— А чего? Кого взял?

— Да ничего, кузнец пьян, валяется, ни одного мушкета не сделано, горн холодный, а аптекаря и вовсе нет нигде неделю.

— Как так, почему не сделал? Ни одного?

— Ты у меня не спрашивай. Иди и сам все выясни, и начни делать мне мушкеты, иначе… — Волков стал тыкать в грудь Рохи пальцем, — иначе ты вернешь мне каждый талер, что я потеряю, слышишь, каждую монету, что я потратил на твою затею.

Повторять Рохе не пришлось, он заковылял к своему коню и уехал тут же, а Волков остался с Хилли-Вилли. Глянул на них, мальчишки стояли не шевелясь, боялись кавалера, когда тот пребывал в гневе. Его все боялись, когда он был таков.

— Пруфф, проследите, чтоб все было в сохранности, — велел Волков капитану. — Найдите склады и конюшни для лошадей, завтра я выкуплю у вас все трофеи.

Капитан только поклонился в ответ.

Волков поехал в гостиницу, он устал, он хотел мыться, и не холодным уксусом, а горячей водой, и чтобы лежать в ней долго, а потом ужинать доброй едой. Не солдатскими бобами да горохом, не просом с салом, а жареной свининой, сыром, пирогами, хорошим пивом, и чтобы обязательно были соусы. Острые дорогие соусы. А потом он хотел бы видеть прекрасную Брунхильду, он хотел с ней поговорить.

Хозяин «Трех висельников» был счастлив, когда кавалер вернулся в гостиницу со своими людьми, и так кланялся, что едва не в ноги падал, а Брунхильду назвал прекрасной благородной дамой. И Агнес называл благородной девушкой. А Волкова и вовсе боготворили, и все шло так, как тому хотелось. Во дворе ему поставили купальню, нагрели много воды, повара готовили еду, рубили мясо, резали кур, мальчишка-холоп бегал к пивовару за свежим пивом. Сам кавалер сидел за большим столом, развалившись на широкой лавке, в рубахе и без обуви. Пиво ему наливал сам хозяин. А Волков ждал, пока нагреется вода, когда дверь распахнулась, и в трактир вошел богатый господин, а с ним еще двое господ. То был банкир из дома Ренальди и Кальяри — Фабио Кальяри собственной персоной. Он улыбался Волкову, протягивая ему руки.

— Рад, искренне рад видеть вас живым, друг мой.

Волков вскочил, раскланивался с ним, обнимался. Крикнул:

— Ёган, одежду!

— Оставьте, друг мой, оставьте, вы собрались мыться, я вас долго не задержу, — говорил банкир, садясь за стол, — велите лучше этому мошеннику-трактирщику подать мне стакан вина.

Трактирщик благоговейно кружил вокруг банкира, еще больше зауважав кавалера. Шутка ли, сам старик Кальяри посетил трактир.

— Как вы узнали, что я приехал? — спрашивал Волков.

— Вы шутите над стариком, — улыбался Кальяри, — весь город только о вас и говорит. О вас, о прекрасной раке со святынями, об обозе трофеев. Вы, друг мой, главная новость на неделю вперед.

Ёган принес куртку и обувь, Волков быстро накинул одежду на плечи, сунул ноги в туфли:

— Я собирался навестить вас завтра.

— Простите, что упредил вас. Но хотел повидать вас сегодня.

— Наверное, вы хотите знать о нашем деле?

— Я все уже знаю, мой друг, все знаю. — Банкир отпил вина.

А Волков делал вид, что осведомленность банкира его не удивляет.

— Вот, — господин Кальяри сделал жест, и один из его людей тут же красиво выложил на стол цепочку небольших, но толстеньких золотых монет, — вот это ваши кроны, здесь больше, чем я вам обещал.

— Я признателен вам, — сказал кавалер, но не торопился считать монеты и забирать деньги, он глядел, как жадно косится на золото трактирщик. Улыбался.

— И также мы обналичили вексель Рицци на сто талеров. — Человек банкира стал выкладывать на стол столбики серебряных монет, так чтобы их легко было считать.

Трактирщик чуть не окосел.

— Я признателен вам, господин Кальяри, — Волков привстал и поклонился. — У меня есть золото, но мне понадобятся талеры, вы поменяете мне?

— По самому лучшему курсу, — заверил банкир. — И еще кое-что…

Он замолчал. А Волков с интересом ждал, когда гость продолжит.

— Вы привезли хорошие трофеи, думаете их продавать? — спросил банкир, пристально глядя на рыцаря.

— Думаю. Может быть. — Он подумал, что банк хочет выкупить у него трофеи. И не хотел торопиться, чтобы не давать повода банкиру снижать цену.

— Если надумаете, я познакомлю вас со штатгальтером императора. К концу недели ландтаг даст добро на собрание в Ланне и землях войска для императора. Штатгальтер Ульрик будет собирать в нашей земле пять сотен пеших, сорок конных кирасир, ну и пушкарей, арбалетчиков, сколько будет, и сто человек обозных людей. Сами понимаете, им потребуются доспехи, оружие, седла, сбруи, телеги и лошади… В общем, все то, что есть у вас. Император платит щедро, очень щедро, но не сразу, придется, правда, подождать.

— Не сразу? — заинтересовался кавалер.

— Нет, но на вашем месте я бы взял имперские векселя, они всегда в цене, нет бумаг более надежных. Их примут везде, но если захотите их продать сразу, у вас попросят скидку, и чем быстрее вы захотите их продать, тем больше окажется скидка. Но если у вас есть время ждать, вы получите хорошую цену. Хорошую! Ну так как? Вы заинтересованы в знакомстве с господином штатгальтером Ульриком?

— Да, я заинтересован.

Волков был действительно заинтересован, осталось только расплатиться с Пруффом и его людьми, и для этого у него имелось достаточно денег, у него теперь была куча золота. И от банкира, и от того, что ему принес отец Семион — долю золота от колдуна. Волков чувствовал, что неплохо заработает на этом деле.

— Да, я заинтересован в знакомстве с господином Ульриком, — повторил он.

В ночь после ванны, будоражащих разговоров про деньги и немалого количества пива, Волкову захотелось повидать госпожу Брунхильду. Но та дверь в свои покои не открывала. Кавалер настаивал, и громко.

Так, что переполошил постояльцев и хозяина, но девица упорствовала и была в упорстве своем груба и даже доходила до брани. Они переругивались через дверь, пока Ёган и хозяин гостиницы не увели кавалера почивать.

✠

Хлопоты, хлопоты, хлопоты. Когда у тебя столько добра, все нужно считать. Считать и пересчитывать. И снова пересчитывать, потому что вокруг люди… Люди есть люди, и они слабы. Волков это знал. Даже если пред честным Ёганом, набожным деревенским мужиком, которому он доверял, все время держать гору золота, рано или поздно у него возникнет мысль: золота много, никто его не считает, а можно взять чуть-чуть, никто и не заметит.

Поэтому в утро он поехал и купил у механика крепкий железный сундук о двух замках и весом в пуд. Такой сундук и унести непросто, и сломать тяжело. Внутри сундука были каморы, малые и большие, видимо, для денег серебряных и золотых. Также там имелось место и для бумаг. Сундук был дорог, стоил одиннадцать талеров, но кавалеру он был теперь необходим, таскать с собой кучи серебра невозможно. После того он поехал к складам, где они с Пруффом и его людьми снова стали считать добычу. Считали подводы и лошадей, седла и сбруи, доспехи и оружие. Все записывали и оценивали. Считали мешки с горохом и бобами, бочки со всем, чем возможно, и солдатские башмаки, что уже были ношены, а к концу дня считали они уже одеяла и потники, и были оба голодны и злы. Все записали и оценили в тысячу сто шесть талеров уже за вычетом четверти кавалера. Волков предлагал тысячу сразу и разойтись. Пруфф бубнил, что лучше подождет, будет продавать не спеша и получит на сто шесть монет больше. Из-за этих ста шести монет два упрямца и не могли сговориться.

— Вы дождетесь, Пруфф, я принесу завтра серебра, монет девятьсот, предложу вашей корпорации и посмотрю, что скажут ваши люди, — угрожал Волков.

Пруфф зло сопел, он не забыл, как кавалер выкупил пушки.

— Берите тысячу, это намного больше, чем вы заслужили, — продолжал кавалер.

Пруфф злился еще больше:

— Недостойно так для рыцаря себя вести.

— Соглашайтесь, Пруфф, вы даже и не мечтали о таких деньгах.

— Так из этих денег мы должны еще и порции вашим людям посчитать! — не соглашался капитан.

— А что, они не заслуживают? Это мои ребята убили Ливенбаха. И в драке у арсенала они убили еще одного офицера, — напомнил кавалер. — Соглашайтесь, Пруфф, иначе, видит Бог, приду завтра с мешком серебра к вашим людям, вы и тысячи не получите.

Пруфф был невероятно зол, но ничего поделать не мог, он знал, что как только его люди увидят серебро, они согласятся и на девятьсот монет, не захотят ждать.

— Недостойно так для рыцаря себя вести, — повторял и повторял он.

Но дело было решено.

✠

Вечером в гостиницу пришел Роха, был он мрачен, сел на лавку, на самый конец, молчал и ждал, когда кавалер заговорит первым. А кавалер не хотел с ним говорить, он молча ел. Он, конечно, одолел Пруффа, но устал и радовался мало. Да еще Брунхильда вышла было к столу одетая в новое платье с кружевами, в новой замысловатой шапочке, но со всеми сидеть не стала, велела еду в покои подать. Волкову ни слова не сказала, даже не поздоровалась. За ней и Агнес ушла, но кавалер успел подать ей сигнал, что желает говорить. Агнес кивнула в ответ едва заметно.

Наконец, поев, Волков не выдержал и тоном едким поинтересовался:

— Что ж ты не весел, Игнасио Роха по прозвищу Скарафаджо? Завтра от Пруффа получишь добрую сержантскую порцию серебра. Должен радоваться, а ты сидишь, глядишь на меня, как еретик на икону.

— Сбежал аптекарь, — невесело отвечал Роха, — нет нигде его, и чан медный, собака, украл.

— То не беда, ты завтра получишь денег столько, что на десять чанов хватит, — все так же едко говорил кавалер, — ты, главное, разузнай, как порох варить новый. Думаю, осилишь премудрость сию. Главное, чтобы тебе самому не пришлось мушкеты ковать, вот тут, думаю, ты не справишься. Нет. Кузнечное ремесло тонкое, ему годами учатся.

Роха привстал, потянулся к тарелке, на которой лежал нарезанный хлеб, но Волков отодвинул, Роха, не достав хлеба, снова сел на лавку. Смотрел на кавалера.

— С мушкетами что? — уже без всякой игривости спрашивал тот.

— Будем делать, — буркнул Скарафаджо. — Сделаем.

— Порох ты уже сделал.

— Кузнец не сбежит, я просил Брюнхвальда присмотреть за ним, он обещал. Не сбежит. Сегодня уже ковать начал, я с ним сидел в кузне, если ствол опять трещиной пойдет, будем других мастеров просить, чтоб научили. Хилли-Вилли при кузне оставил, они и приглядят, и подсобят ему.

— Роха, — кавалер стучал кулаком по столу с каждым словом, что говорил, — мне нужны мушкеты, слышишь?

— Слышу. — Роха встал и снова хотел взять хлеб с тарелки, и снова Волков не дал ему это сделать.

— Иди, завтра получишь деньгу от Пруффа, вернешь мне долю за сарай и чан для пороха.

— До свидания, — буркнул Роха.

— До свидания, — в тон ответил Волков.

Не то чтобы ему нужны были эти деньги от Рохи, он бы мог и плюнуть на них, но он не мог так оставить того, что болван Роха ручался за этих бродяг, которых и не знал даже толком. Вот пусть и заплатит за свою глупость.

— А кузнеца я на твоем месте на цепь посадил бы! — крикнул он вслед Рохе.

Тот оглянулся, кивнул и пошел прочь.

А когда Роха ушел, спустилась Агнес. Бочком, тихонечко присела к Волкову на лавку, опрятная, с чистыми кружевами на новом платье, нехотя поковырялась пальчиками в блюде с мясом, да ничего не выбрала, вытерла пальцы о рушник и заговорила негромко:

— А к Хильде Сыч ходит.

— Что значит ходит, каждый день захаживает? — спросил кавалер.

— Так, почитай, каждый день, еще когда у Фёренбурга вы лагерем стояли, стал ходить. Пришел, говорит: давай я тебе, Хильдочка, денег за ласки дам. А она ему: за двадцать крейцеров тебе дать? Козу себе купи. А он: нет, говорит, у меня деньга есть. А она: деньги-то у тебя откуда? Ты ж с господского стола ешь! Из имущества только вша на аркане. А он ей: раньше так было. И сам полез в рубаху и целую горсть серебра достал, звенел у нее перед носом. Говорит: «Я тебе талер дам. Я то серебро в городе добыл, у еретиков отнял». А она, авось не дура, в ответ: «Отдамся за два талера». А он и рад, согласился. Она мне поутру говорит: «Зря два просила, дурень и три бы дал».

Волков стал серый, сидел мрачнее тучи, он, значит, кровать для нее просил сделать, перины раскладывал, а она, шалава кабацкая, его на Сыча да на пару талеров меняла. А недавно дверь не отпирала.

— Когда я пьян к ней в дверь стучал, она с Сычом, что ли, была? — невесело спрашивал он у Агнес.

— Нет, мы вдвоем были, Сыч уже раньше ушел. А она из паскудства вам не отпирала, смеялась над вами и лаяла вас дураком пьяным, говорила, что вообще вас до себя теперь не допустит.

Кавалер еще больше помрачнел. Поглядел на девушку:

— У тебя платье новое? Откуда?

— И платье, и вот, — она без стеснения задрала подол, показала нижние юбки, — батист, и туфли новые.

— Их тебе шалава эта купила? На те деньги, что у Сыча взяла?

— Ага, да еще на те, что ей Георг дал.

— Она еще и фон Пиллена обобрала? — искренне удивился Волков. — Ты глянь какая ловкая!

— А у кавалера Георга она и не просила, он сам ей дал, кольцо и коробочку с серебром. А еще он ее называл такими словами… — девушка вспоминала, мечтательно закатывая глаза. — Солнцем называл, и красой необыкновенной, и еще замуж ее звал и…

— Какой еще замуж, куда звал! — зло оборвал ее Волков. — Она кто? Она девка трактирная, а он рыцарь кровный. Какой ей замуж, шалашовке, ее и Сыч замуж не возьмет. Из постели в постель скачет быстрее, чем петух по насесту.

— Нет, неправда ваша, — вдруг сказала Агнес, — Сыч-то ее замуж возьмет, он ее все время уговаривает, я сама слыхала.

Кавалера аж передернуло, он глянул на девочку и холодно сказал:

— Пусть идет, лучше ей не сыскать.

— Да почему же не сыскать…

— Спать иди! — рявкнул кавалер.

Агнес вскочила и бегом кинулась наверх в покои.

А он еще долго сидел мрачнее тучи. Не пил, не ел.

✠

В ту ночь, как только Волков пошел спать, повалил снег, укрыл город. Для Ланна снег перед Рождеством не в диковинку, а вот то, что первый снег до утра не растаял — так то было удивительно. Утром на улице мальчишки кидались снежками, бабы кутались в платки, снег хоть сам и не таял, да на дорогах его размесили в грязную серую мокрую кашу люди своими башмаками.

Кавалер выехал с Ёганом и Сычом, поехал к банкирам менять золото на талеры. Ёгана слушать ему было в тягость, а на Сыча он и вовсе смотреть не хотел. Настроение отвратное. Так и ехал, мрачный, по Коровьей улице, что шла от складов и красилен в центр. И весь мир ему был не мил, и ногу стало ломить, от холода, наверное. И тут, когда кавалер и его люди почти повернули на улицу Всех Святых, что шла до дворца архиепископа, они услышали крики.

— Дорогу, прочь! Дорогу!

Они остановились, горожане поспешно разбегались, и мимо них проехали двое конных, продолжая кричать и распугивая прохожих. Были они в хорошем доспехе и на славных лошадях, цветов Волков сначала не узнал, вернее, не вспомнил их, то были цвета: охра, красный и синий, за конными ехала добрая повозка с крышей. И как только Волков увидел герб на повозке той — митра над щитом и два ключа — так сразу он вспомнил и герб, и цвета. То были цвета Его Святейшества Папы. А в повозке важный, закутанный в меха, сидел поп. Был он немолод, носил лиловую шляпу с большими полями, богатые перстни поверх лиловых перчаток. Поп казался очень важным и строгим. На козлах возка стояли два холопа, а за возком ехали еще два конных воина. Волков видал попов, что носят герб Святого Престола, когда воевал на юге, здесь таких не водилось.

— Важная птица какая-то, — сказал Ёган, — может, сам!

— Папа, что ли? — поддержал его Сыч.

— Дурни вы, это не папа, — покачал головой кавалер. — Папу я видел. Это кардинал какой-нибудь, их при Святом Престоле толпы.

— Неужто папу видели?! — восхитился Ёган.

— И какой он? — спросил Сыч, тоже заинтересованный.

— Ногами хворый он, еле ходит. Носят его в палантине всегда; когда вылезает, смотреть больно, как мучается.

— Святой человек, — вздохнул Ёган и осенил себя святым знамением.

Сыч сделал то же самое. А Волков не стал, тронул коня и поехал следом за возком, им было по пути.

А поп-то был не простой, то был викарий брат Себастиан, апостольский нунций Папы. Хоть и являлся он викарием, но имел сан архиепископский, чтобы любого заблудшего епископа вразумить, коли нужда возникнет. И чтоб с архиепископом или кардиналом говорить на равных. И ехал он на смену другому нунцию, брату Антонию, ибо тот был мягкосердечен и неспешен излишне, по мнению Святого Престола.

✠

Кавалер тем временем поменял золото на серебро в банке Ренальди и Кальяри. Поменял и вправду удачно, как и обещал ему Фабио Кальяри. А после всех дел и пересчета монет, не дав ему уйти, Кальяри заговорил:

— Имперский штатгальтер Ульрик пришлет вам своего человека, этот человек, скажу вам, еще та рыба, зовут его Дессель. Хитрец и проныра, будет норовить обсчитать вас. Держите с ним ухо востро.

— А что, вопрос с покупкой моего товара уже решен? — удивился Волков.

— Решен, император станет собирать войска, даже если ландтаг города Ланна не даст добро. Местных воинских людей, может, и не призовут, коли ландтаг не даст добро, но вот снаряжение покупать будут. Местные цеха рады, два праздника у них, Рождество святое и заказ большой от императора. Если вы готовы продавать свое добро — пришлите мне своего человека, и я скажу вам, когда Дессель может к вам прийти торговаться.

— Ясно, как буду готов, так сразу дам вам знать, — кавалер чуть волновался, да и немудрено, не было у него никогда таких сделок со столь влиятельными людьми.

— Все пересчитайте, то, что продавать не будете, ему не показывайте, не следует ему знать, что у вас есть. Пушки, пушки им очень нужны, просите хорошую цену. Он будет упрямиться, да все одно купит. Всю мелочь сложите в бочки, железо все должно быть чищеное, упряжь исправна, оружие острое, порох сух, арбалеты и аркебузы в порядке. Не ломаны чтоб.

Кавалер только кивал молча и слушал внимательно, хоть записывай, чтоб не забыть. Сосредоточен был.

— Что с вами, друг мой? — улыбался Кальяри, видя озадаченность кавалера.

— Думаю, как бы не оплошать, — признался Волков.

— Ха-ха, — смеялся банкир, — на войне, говорят, вы храбрец, а тут вон как вас испарина пробила, не волнуйтесь, мой дорогой рыцарь, если Дессель вас сильно обсчитает, мы пойдем жаловаться к самому Ульрику. Не волнуйтесь. Все будет нормально. Да, хотел вас спросить, вы все в гостинице живете? С людьми своими и с дамами?

— Да, все там же, — отвечал кавалер.

— А не дорого ли вам там?

— Дорого? — Волков поглядел на банкира с иронией. — Да трактирщик раньше на большой дороге разбойничал, но надоело подлецу в лесу жить, он в городе трактир поставил и все так же грабит людей, только без ножа и кистеня.

Фабио Кальяри зашелся хохотом, аж до слез и кашля, кавалер и сам смеялся своей шутке, даже писари, что всегда серьезны, и те смеялись.

— Полегче, друг мой, полегче, я уже не молод так смеяться, — вытирая платком глаза, говорил банкир, — и что мне нравится в вашей шутке, так это то, что грабители в ней не мы, не банкиры. Ну да ладно, вернемся к нашему разговору; на улице Форели, прямо у монастыря Святых вод Ердана, стоит дом в два этажа. До нашего кафедрального собора, где сейчас люди стоят в очереди, чтобы прикоснуться к раке, что вы добыли, триста шагов, не более.

Он протянул руку, и тут же в нее была вложена помощником связка больших ключей. Он протянул связку Волкову.

— Поезжайте, поглядите дом.

Волков брать ключи не торопился:

— У меня нет денег, чтобы купить дом, и моя сделка с императором вряд ли даст нужную сумму. Слыхал я, что дома тут, в Ланне, очень дороги.

— Да уж не дешевы, — согласился банкир, но ключи не убирал, держал перед кавалером, — тот дом вы не скоро купите, стоит он двадцать две тысячи талеров.

— О! — только и смог произнести Волков.

— Но жить в нем вам по силам, мы продавать его не спешим и попросим у вас только четыре талера в месяц за аренду.

Он взял руку кавалера и вложил в нее ключи:

— Не спешите отказываться, вы своему трактирщику столько же платите.

Волков платил поменьше, но ненамного.

— А дом может понравиться вашей даме, — продолжал чертов банкир. Он знал, что говорить. — Возьмите всех своих людей и езжайте. Только посмотрите, покажите его своей прекрасной спутнице, за просмотр денег я с вас не возьму.

Волков ключи взял и кивнул. Он захотел глянуть на дом, что стоит двадцать две тысячи монет. Да и этой наглой девице его показать. Решил съездить сегодня же.

— И еще кое-что, — продолжил банкир, отводя его в сторону, чтобы никто их не слышал, — не сочтите меня невежливым, примите это как совет старика.

— Я жду ваших советов, — сказал кавалер как можно более почтительно.

— Не носите все время броню, купите городское платье. Местное дворянство и городская знать не жалуют солдафонов, вы ведь понимаете, это вечная вражда мантий и мечей.

— Если я буду одеваться, как они… Вы думаете, они меня примут?

— Нет-нет, не рассчитывайте на это, но раздражаться при виде вас станут меньше. Вы ведь решили тут задержаться, прикупили землю, ставите мастерские, так попытайтесь хотя бы выглядеть, как они, иначе вам будут вставлять палки в колеса, впрочем, они и так будут. И магистрат, и канцелярия архиепископа, и городские цеха не дадут вам спокойно жить, готовьтесь к этому.

— Но почему? — удивлялся Волков.

— Почему? Да мало ли почему, магистрату всегда требуются деньги, он ненасытен, вы еще это поймете, цехам не нужны конкуренты, а вы ставите мастерские, придворному рыцарству не угодны лишние и пришлые соискатели милостей архиепископа, а канцлеру необходимы бесплатные услуги.

Седой банкир улыбался и разводил руками, для него все было ясно, а для воина, что провел почти всю свою сознательную жизнь в войнах, в диковинку. Он глядел на банкира и думал, что этот старый лис уж больно дружелюбен, уж больно хочет расположить к себе, и кавалер спросил:

— А что нужно вам?

Фабио Кальяри вдруг перестал улыбаться и из милого старика превратился в полного сил коршуна, даже внешне он был похож, тон его стал холоден, учтивость и мягкость из него испарились:

— Золоту всегда нужно железо, мой добрый рыцарь, и у вас оно есть. Вы сильный офицер, мы знаем о ваших трудностях в Фёренбурге, любой другой отступил бы, ушел, а вы гнули людей и взяли то, что хотели, и выполнили нашу просьбу. — Банкир поднял палец вверх. — Мы знаем и о ваших делах в Рютте, вы умник, храбрец и упрямец. Редкое сочетание. Так что прячьте вашу кольчугу под бархат, а меч держите на виду, чтобы никто не забывал, чего вы стоите. В общем, дом Ренальди и Кальяри хочет быть вашим другом, кавалер.

— Для меня честь слышать такое. — То ли это была лесть, то ли честная хвала, но слова эти растрогали Волкова.

— Идите, друг мой, идите и купите себе городское платье, тут прямо на нашей улице есть два хороших портных. И обязательно свозите своих дам посмотреть дом. Они будут довольны.

Волков раскланялся и вышел, машинально сел на коня и, не слушая болтовню Ёгана, поехал к складам, где его ждали Пруфф и его люди для окончательного расчета.

А сам всю дорогу думал о словах банкира и еще недавнюю свою славу уже не принимал так радостно. Теперь Волков размышлял о том, что, может, и зря решил обосноваться в Ланне, не все тут так просто, вернее, все совсем непросто, как ему казалось еще вчера. Но земля была уже куплена, мастерские поставлены, теперь придется обживаться и быть готовым к трудностям. Куда ему теперь уезжать? Он решил жить тут, и местной знати придется привыкнуть к нему, а придворным и рыцарям архиепископа подвинуться. Тем более что теперь у него есть такие друзья, как Ренальди и Кальяри.

✠

Не было предела радости солдатам Пруффа, когда кавалер вывалил на рогожу кучу серебра. Ёган, Хилли-Вилли, монахи — и брат Семион, и брат Ипполит — и Сыч и Роха были тут же, все ждали своих денег, все волновались и радовались. Кроме капитана Пруффа, тот был мрачен и бубнил, не переставая, что это не те деньги, что можно было получить попозже, и что кавалер все время обманывает и ведет себя нечестно. Но никто его не слушал, солдаты были увлечены счетом, они считали доли. Волков тоже не слушал, он глядел, как Сыч получает причитающиеся ему двадцать три монеты и прячет их в кошель, под рубаху. Он знал, как этот дурак потратит деньги. Вернее, на кого он их потратит.

И кавалеру вроде и неприятно было, что Сыч ходит к бабе, которая нравится самому Волкову, а вроде и наплевать. Да нет, не наплевать, он почувствовал, что Фриц Ламме стал его раздражать, а раньше такого за собой не замечал. «Погнать его прочь, — думал он, — пусть катится на вольные хлеба? Или нет, он полезен бывает и может еще пригодиться. Или просто запретить ему ходить к Брунхильде? А с чего бы? Другие-то ходят к ней, почему Сычу нельзя, не жена же она мне? Да и денег он на нее тратит много, все, что он тратит на нее, — я сберегаю».

В общем, он так и не решил, что делать, но к Сычу стал относиться гораздо хуже, хотя старался виду не показывать.

✠

Шоссы^[21] Волков почти никогда не носил, не любил он пояса и подвязки, слишком долго все это приходилось надевать и привязывать. Дублеты у него были, но покупал он себе только самые простые, солдатские, грубые, больше похожие на простые стеганки и без пуговиц, чтобы они не цеплялись за кольчугу. И туфли он не носил, не было у него ни туфлей, ни башмаков. Две пары недлинных, немодных сапог, одни грубые солдатские, под доспех, и еще одни роскошные, но все равно немодные. Его плащ, хоть и хорошего сукна и с еще не вылезшим мехом и дорогой застежкой, был длинен до пят и отлично хранил тепло у костра ночью. Но он был старомоден, как и сапоги, и меч, да и сам Ярослав Волков.

Сослуживцы в гвардии частенько зубоскалили по поводу одежды Волкова, но он не обращал на них внимания и носил грубые сапоги с солдатскими штанами вместо ярких шоссов с изящными туфлями.

Но пришла пора меняться, у костров кавалер спать больше не собирался, и плащ ему теперь требовался короткий, модный, расшитый и едва прикрывающий зад.

Вместо солдатских простых штанов он купил себе тоже солдатские, свободные штаны-плюдерхозен. Дорогие и замысловатые, такие носили старшины и сержанты ландскнехтов да офицерье чертовых горцев. Они хороши были, широки и удобны, и сочетались с шоссами, которых он взял две пары: лиловые и синие. Еще он взял себе добротные свободные штаны длиной до колен, и сапоги с отворотами, и легкие туфли, такие, что и по улице в них ходить нельзя, замараешься — только по паркетам. И замшевые башмаки. И два дублета, один ужасно дорогой, синий с белыми кружевными манжетами и стоячими воротниками, тоже с кружевами. И второй простой серый, но с кольчужными вставками внутри, прикрывавшими спину, грудь, живот и подмышки. Этот дублет ему пришелся по нраву, не мог он жить без брони. Впрочем, портной обещал продать тонкую кольчугу недорого, что и под синий дублет подойдет. Волков смотрел на себя в огромное зеркало и не узнавал: перед ним стоял великолепный муж, представитель кровной знати, да и только.

— Вы просто граф, настоящий граф, — в открытую льстил ему портной.

— Берет синего бархата с пером, — сказал кавалер, не отрывая взгляда от зеркала.

— Вам как рыцарю и воину лучше подойдет шляпа, — предлагал портной.

Но шляпа стоила в два раза дороже, и кавалер все-таки хотел выглядеть более мирно, как и советовал ему банкир:

— Берет, и посчитай все.

Пока портной считал, а его подмастерье ходил за беретами, Волков глядел уже не в зеркало, а на свою старую одежду. Она лежала мокрой от снега и дождя кучей возле кресла и казалась убогой, старой и грязной по сравнению с той, в которую он был сейчас одет. Нет, все вещи и обувь были еще крепки и удобны. Но они принадлежали уже не ему, а тому старому Волкову, который не расставался с арбалетом, который лез в страшные свалки и рубки, чтобы выручить сеньора и заслужить его благодарность, который ходил в проломы, который был коннетаблем у взбалмошного барона-пьяницы. Это была одежда того небогатого и храброго Волкова, которого уже не вернуть. Тот Волков, что смотрел на него из зеркала, красивый, высокий, великолепный городской рыцарь, — это был уже совсем другой человек.

— Двадцать два талера, кавалер, — прервал его размышления портной.

— Разбойники, весь город — одни разбойники, — заметил Волков, примеряя берет и разглядывая себя в зеркало. Он остался доволен головным убором, достал деньги и отдал двадцать две монеты, что чеканил курфюрст города и земли Ланн, двадцать две серебряные монеты. Тот Волков, что носил старую одежду, мог бы и убить за такие деньги.

Утомленный примерками, кавалер спустился в приемную, где его ждали полусонный Ёган и мечтательный Сыч. Глаза Ёгана округлились:

— Бог ты мой! Господин, вы ли это?

— Экселенц, ну нет слов! — восхитился Сыч.

— Заберите вещи и поехали побыстрее, — велел Волков, — есть я хочу. Замерзну я в таком виде, наверное.

Удивленные взгляды своих людей его удовлетворили, но больше, чем восхищение слуг, его интересовала реакция другого человека. Ему хотелось увидеть, как отреагирует она.

Агнес уставилась на Волкова, косила глазами и молчала, будто увидала чудо чудное. А Брунхильда бросила взгляд, удивилась, открыла было рот, но так и осталась с открытым ртом, хотела, видно, сказать что-то, да слов не нашла, а потом вспомнила, что она с Волковым почему-то не разговаривает, и отвернулась, продолжила пришивать кружева к рубахе.

Реакцией молодых женщин кавалер остался доволен, и без слов было ясно, что его вид произвел на них нужное впечатление. Он сказал:

— Собирайтесь, со мной поедете.

— Куда? — спросила Агнес.

— Недосуг мне, — высокомерно ответила Брунхильда, не поднимая головы от работы.

— Я велел Ёгану телегу запрягать для вас. Вам будет интересно поглядеть. Собирайтесь.

— Платье лучшее надевать? — спросила Агнес. — Как в церковь?

— Как в церковь, — кивнул кавалер.

— Холод на улице, снег, — продолжала упрямиться красавица, — платья у меня зимнего нет, башмаков зимних нет, шали нет. Без меня езжайте.

— Снег месить тебе не понадобится, из дома в дом пойдешь, а меж ними на телеге поедешь, в одеяло укутаетесь, не замерзнете, — уговаривал Волков.

— Шейблейн на меху мне купите, так поеду, — с вызовом ответила Хильда, продолжая шить.

— Что еще за шейблейн? — спросил кавалер.

— Душегрейку она хочет, чтобы по рукавам и на горле мех был, все дамы сейчас носят такие, — пояснила Агнес, доставая и раскладывая на кровати платье и нижние юбки.

— Куплю, собирайся, — обещал Волков.

— Вот как купите — так соберусь, — вредничала красавица. — А в одеяле не поеду.

Волкова перекосило от злости.

— Поедешь! — заорал он. — Не в одеяле, так в мешке из-под гороха поедешь! Пока Ёган коня запряжет, чтобы готовы были!

И вышел, хлопнув дверью.

А Брунхильда сидела на перине и шила, будто ее все это не касается.

— Собирайся, доиграешься — и впрямь в мешке поедешь, господин шутить-то не будет, — говорила Агнес, натягивая нижнюю юбку. — Чего злишь-то его? Он тебе душегрею обещал — купит.

— Уж купит, куда денется, — высокомерно отвечала красавица, нехотя вставая и откладывая шитье, — ладно, поедем, глянем, чего он там придумал.

✠

Двор был огромен, десяток подвод могли встать. И ворота двору под стать. Высокие, крепкие, и дверь рядом для пеших. Конюшня на шесть лошадей и колодец свой. А двор мощен плитой каменной, такой ровной, что танцевать можно. Все стояли ошеломленные, разглядывали красоту сию. Кроме Волкова да Брунхильды. Волков знал, сколько ему платить нужно будет за дом этот, а Хильда делала вид, будто ей все равно, хотя сама рассматривала все с интересом. И все ей здесь нравилось. Отмечала что-то для себя.

Сыч открыл дверь дома, поднялись по двум ступеням, вошли все. Уже темнело на улице, хоть и ставни были открыты, пришлось зажигать лампы.

— Не хуже, чем у барона в Рютте, — заявил Ёган, оглядывая помещение.

И было что оглядеть.

Огромный камин, что человек войти в него смог бы. Да с вертелом для жаркого и большим чаном на цепи. Печь рядом добрая, крюки для копчения, длинный стол с лавками, такой, что и двадцать человек сесть смогут. Каморы с посудой, кастрюли да сковороды медные и посуда для еды простая. Горшки и ложки длинные — в общем, все-все-все, что нужно для готовки. А с боков от камина двери, одна в комнату с полатями и лежанками, для слуг, вторая в теплый нужник.

— Нет, — сказал Сыч, — у барона и близко такого нет, как тут.

— И что ж, мы тут жить будем? — спросила Агнес, глядя на кавалера.

А кавалер глянул на Брунхильду и произнес:

— Я могу и в простом доме жить, но мне этот предложили, вот думаю.

— Так вы и в телеге жить можете, не хуже бродяг да цыган, — язвительно заметила красавица, — вам не привыкать, всю жизнь, почитай, в солдатах бродяжничали.

— Так нравится тебе или нет? — с заметным раздражением задал вопрос Волков.

— Покои поглядеть нужно, — надменно произнесла Брунхильда.

Взяла у Сыча лампу, пошла к лестнице, что вела наверх.

— Ну ты глянь на нее, — восхитился Ёган, — год назад в хлеву спала, а тут на тебе, покои ей поглядеть надобно, баронесса, да и только!

Хильда зыркнула на него так, что, будь он из соломы, так и полыхнул бы. Она все больше не любила Ёгана, он один осмеливался ей напоминать, откуда она вышла.

А второй этаж был для господ: столовая с посудой, стол резной да со скатертью. Вместо лавок стулья с высокими спинками, вместо ламп подсвечники на три свечи. Окна большие, светлые. Стены полотном оббиты, а поверх полотна гобелены. И покои с кроватями тут же, кровати высокие, с балдахинами от сквозняков.

В одном покое камин был и кровать большая, а в другом кровать меньше, вместо камина жаровня и теплая уборная. И зеркало большое тут было.

— Я здесь жить буду, — сказала Брунхильда. — Мне тут по нраву.

— Мне тоже нравится, — огляделась Агнес.

— Я одна тут жить буду, — уточнила Хильда, — ты себе иди место ищи.

— Так где искать-то, тут одна комната для господина осталась, — искренне удивилась девочка.

— Не знаю, — надменно сказала красавица, — в холопской поспишь, с Ёганом.

— Сама там спи, — зашипела Агнес тихо-тихо, — с Сычом.

— Что? — так же тихо шипела та в ответ. — Ишь ты, зараза косоглазая.

— Шалава беззубая, — парировала Агнес.

Брунхильда и хотела влепить девчонке оплеуху, да та увернулась.

— А ну хватит! — рыкнул Волков. — Обе тут спать будете. Если я, конечно, соглашусь в этом доме жить.

— А чего ж не согласитесь-то? — все еще раздраженно проговорила Хильда. — Или телегу предпочитаете?

— Дорого тут.

— Дорого? Так вы добра сто возов в Фёренбурге наворовали, чего ж вам дорого-то?

Тут кавалер не выдержал, схватил ее за волосы на затылке, притянул к себе, заговорил в бешенстве:

— Ты говори-говори, да не заговаривайся, не вор я, и еще раз такое скажешь — пожалеешь.

Он с силой швырнул ее на кровать. Агнес, стоявшая рядом, сжала кулаки от страха, глазки таращила.

Брунхильда упала на перины, ноги в коленях согнула, подол задрался, а бесстыдница смотрела в потолок и говорила:

— А перина-то тут какая мягкая, да, я тут спать буду.

Волков смотрел на нее зло, но невольно восхищался ее красотой и бесстыдством, а она приподнялась на локтях и еще больше подобрала юбки, так что все ноги оказались на виду, и заговорила:

— Ну так что, будете меня еще за волосы трепать? Мне понравилось.

Он молчал. Только на ноги ее глядел. Как его бесила эта развратная девка, кто бы знал.

— Ну, — продолжала она, — гоните убогую прочь, пусть вниз идет, а я платье пока сниму. Снять? — с вызовом спрашивала она.

Волков просто не мог согласиться, ему стоило большого труда удержаться от того, чтобы шагнуть к ней, схватить ее, вцепиться в ее ляжки и ягодицы пальцами, а в шею зубами. Он повернулся и пошел из комнаты, а девушка смеялась, кричала ему вслед:

— Господин мой, куда же вы? Раз уж пошли, скажите холопу своему, чтоб вещи мои сюда привез, я тут сегодня спать буду, и пусть дров для жаровни принесет, холодно тут.

✠

Волков решил снять дом. Четыре талера в месяц — вполне посильная сумма. Деньги лежали в денежном ларе, ключ от которого кавалер теперь всегда носил с собой. Там было золото, что досталось ему от колдуна из Фёренбурга. Сколько было денег, он не знал точно, брату Семиону не верил, уж больно разные монеты и по весу, и по чистоте лежали в ларе. Чтобы узнать точно, требовалось идти к меняле. Но золота было еще много, да и серебро осталось после расчета с Пруффом. Триста шестьдесят два талера. Да, Волков мог позволить себе этот дом, и эту одежду, и эту женщину. Вечером пришли монахи, брат Ипполит и брат Семион, рассматривали дом с восхищением. А Брунхильда сказала, сидя внизу за длинным столом и ковыряясь ложкой в стряпне Ёгана:

— Дурень ваш камин-то топить умеет, а вот убираться и готовить — нет. Кухарка вам нужна, и еще одна баба для уборки и стирки.

— Стирать вы себе с Агнес сами сможете, да и готовить тоже, — отвечал Волков.

— На всю вашу ораву готовить я не буду, и не думайте даже, — заявила красавица, — и еду мне теперь пусть наверх подают, там буду есть.

Кавалер был согласен, есть крестьянское варево, что готовил Ёган, ему тоже не хотелось, кухарка им требовалась. Он встал и, идя в свои покои, сказал, даже приказал Брунхильде:

— Ко мне приходи ночью.

Девушка только зыркнула в ответ зло, но спорить не стала.

✠

Брюнхвальд нанял мастера-строителя, и тот помогал людям его строить дом, работа шла быстро, Волков смотрел, как на холоде работали солдаты, они были почти раздеты и не мерзли, от рубах едва пар ни шел. Работа продвигалась споро, они ставили уже второй этаж. Мальчишки Хельмут и Вильгельм вертелись тут же; без доспехов, что были им велики, и мушкета, они выглядели естественно и хорошо, деньги пошли им на пользу. Они прикупили себе хорошей одежды и в ней носили стропила для дома. Они низко кланялись кавалеру, видя его.

В кузне тоже было жарко, Яков Рудермаер, трезвый и сосредоточенный, то колдовал у горна, то работал малым молотом на наковальне. Ковал ствол. Роха находился тут же, сидел на рогоже, что укрывала корзину с углем. Он тоже купил себе новую одежду, шляпу, подровнял бороду, в руке у него была бутылка вина.

— Мы нашли одного кузнеца, — говорил он, — он знает, как просверлить длинный ствол, просит дорого, но мы еще поторгуемся.

— Делайте, делайте мушкеты, — отвечал кавалер, — на них будет спрос, ты ж видел, как они бьют.

— Видел, Яро, видел, мы научимся их делать, не волнуйся. Я с него, — Роха кивнул на кузнеца, — с живого не слезу.

Когда Волков ехал к себе, его окликнула маленькая девочка лет девяти, перевязанная теплым платком:

— Господин Фолькоф, купите булку, вашей жене понравится. Тут в ней масло, яйцо и даже сахар, — она держала в руках короб со свежими булками, — пять пфеннигов всего.

— Ты что, меня знаешь? — удивился кавалер.

— Конечно, вы нам святыню привезли, про вас все говорят.

— И что, хороши булки у тебя?

— Хороши, такие ангелы едят на небе, тут в булках одного масла на крейцер. Да сахар, да тонкая мука из лучшей пшеницы. Ваша жена будет довольна.

— Ну, давай четыре, раз ангелы их едят.

— Четыре! — обрадовалась девочка, принимая деньги. — Храни вас Господь.

— И тебя, девочка, пусть хранит, — он откусил еще теплую, мягкую и сладкую булку, она оказалась очень вкусной, на пальцах от нее осталось масло, — неплохо, неплохо, кто ж делает такие булки?

— Мама моя, и сестра моя ей помогает.

— Скажи матери своей, что ищу я кухарку, живу я на улице Форели, у монастыря Святых вод Ердана. Если муж ей позволит, пусть приходит.

— Нет у нее мужа, — обрадовалась девочка, — сейчас побегу скажу ей, значит, на улице Форели, дом у монастыря.

— Беги, — позволил кавалер и поехал.

И девочка кинулась бежать, разбрызгивая грязь и снег, стуча деревянными башмаками по мостовой.

Волков ехал по городу и ел жирные булки, а люди ему кланялись, его все узнавали, и все у него было хорошо, ну разве что томили его два дела: уж больно много он платил за постой лошадей и подвод и за склады. И еще кавалер думал, как быть с епископом Вильбурга, как сказать ему, что раку забрал его брат архиепископ? Впрочем, оба дела решались, епископу он собирался написать письмо и вернуть деньги, что жирный поп дал на поход. Ну, а товар нужно было продавать побыстрее, и чтобы не тянуть. Волков сейчас же, прямо с булками, поехал к банкиру, чтобы пригласить на торги представителя штатгальтера императора. И банкир заверил его, что Дессель будет у складов завтра поутру. И забрал у него одну булку.

Когда кавалер подъехал к дому, у ворот он нашел нестарую женщину, та была на вид бедна, но опрятна и приятна. Его увидала — низко кланялась.

— Ты кто? — спросил кавалер.

— Меня зовут Марта, дочь моя сказала, что вам булки мои понравились и вы звали меня в кухарки.

— Булки вкусные; ты и другую еду готовить можешь?

— Конечно, господин, все могу, я у пресвитера нашего работала, пока он не помер.

— И какую плату ты попросишь? — Женщина замялась, боялась спросить лишнего, боялась, что откажут. — Ну, — торопил ее Волков, — говори.

— Так коли дадите кров мне и двум моим дочерям, так полтора талера попрошу, а коли без крова, так два.

— Дам кров и талер, — сказал Волков, — и разрешу печь булки.

— Я согласна, — кивнула Марта обрадованно.

— И когда придешь?

— Так сейчас приду, скарб соберу, его у меня немного, и дочерей возьму и приду.

— Жду, хочу узнать, как готовишь.

✠

Ёган дров не жалел, кидал их много, пришлось сказать ему, чтобы экономил. Но дом стал теплым. Кухарка Марта привела своих дочерей, обосновалась в одной из комнаток, что были на первом этаже. Агнес спустилась к ним, она была старше девочек, да еще и грамотна, ей пришлось по вкусу, что Марта и ее дочери зовут ее госпожой и восхищаются тем, что она села с монахом читать Святую книгу. И читала ее на языке пращуров громко и четко, как поп, и тут же толковала текст, переводя его. Брат Ипполит и брат Семион сидели за столом напротив нее, только кивали, соглашались, и немудрено, все ею восхищались, она и вправду была умна на редкость.

К ним спустилась и сама госпожа Брунхильда. Господин пришел с улицы и ждать ночи не стал, взял ее у себя в покоях, не сняв с нее платья, и теперь валялся на перинах, а она спустилась узнать насчет ужина, так он был голоден. А заодно и поглядеть на новую кухарку. Увидев Хильду, монахи встали, поклонились, а кухарка и ее дочери приседали, тоже кланялись. Считали ее за жену господина.

— Господин ужинать желают, когда готово будет? — высокомерно спросила красавица.

— Скоро уже, госпожа, — отвечала Марта. — Заяц почти готов.

— Заяц? — Брунхильда поморщилась. — Не люблю зайчатину. А еще что у тебя есть?

— Еще нога козленка, с вином и анисом. Капуста с уксусом, вареные яйца.

— И козлятину я не люблю, — привередничала красавица.

Ёган уже был готов сказать пару не очень вежливых слов, да она глянула на него так зло, что он не решился. Только усмехнулся и головой тряхнул.

— А что ж мне вам приготовить? — растерялась кухарка.

— Тихо! — вдруг сказал Сыч.

Все замерли.

— Чего ты? — раздраженно спросила Брунхильда.

— Кажись, ворота кто-то ломает, — отвечал Сыч. — Слышите?

Да, кто-то стучал в ворота.

— Ну так возьмите огонь и идите с Ёганом узнайте, кто пришел на ночь глядя, — распорядилась красавица.

— Ну, а то мы в темень без огня пошли бы, — ерничал Ёган, — спасибо, что сказала. У самих-то у нас ума-то нет, так и поперлись бы без огня.

— Пошевеливайся, дурень, — продолжала играть роль хозяйки Хильда.

— Дурень, — передразнил ее Ёган, но огонь взял, и пошли они с Сычом на улицу.

Вернулись с немолодым господином, тот был богато одет и вежлив, всем кланялся, улыбался, пока Ёган бегал наверх за кавалером.

Волков спустился к гостю, поздоровался, и гость сразу ему не понравился:

— Вы Моисеева племени?

— Да, я из жидов, как любят говорить люди вашей веры, — сказал немолодой господин, — зовут меня Наум Коэн.

Все с интересом слушали, даже дети кухарки, все хотели знать, зачем безбожник пришел к рыцарю Божьему.

А Волков подумал, что этот господин явился сделать ему предложение по поводу завтрашней торговли, возможно, он собирался что-то предложить, и он спросил:

— И что вам от меня нужно, Наум Коэн?

— Хотел поговорить по поводу дома.

— Дома, какого дома, — не понял кавалер, — этого дома?

— Нет, не этого, — медленно говорил немолодой господин. — По поводу дома, что сгорел в Фёренбурге.

Теперь этот господин нравился кавалеру еще меньше. В комнате повисла тишина, да такая, что сказал кавалер негромко: «Оставьте нас». И все услышали. Стали вставать из-за стола, выходить прочь.

Ёган сдуру пошел наверх, а не со всеми в людскую. Там догнала его Брунхильда и, как кошка, вцепилась ему в лицо ногтями, драла и не выпускала, шипела при этом:

— Не смей боле мне перечить при слугах и насмехаться надо мной не смей, слышишь, ты, холоп!

— Осатанела, что ли? — Ёган оторвал ее пальцы от своего лица. — Рехнулась?

— Не смей, я сказала! — продолжала беситься Брунхильда и стала бить Ёгана, да все по морде, по морде. А рука у нее была не легкая. И приговаривала: — Холоп, быдло, смерд!

А он только закрывался и отбрехивался:

— Да отойди ты, припадочная.

Наконец красавица устала, она была удовлетворена, хоть и руки заболели, и пошла в свои покои.

А Ёган остался у лестницы, вытирал кровь с расцарапанного лица и ругался тихо:

— Вот шалава беззубая. Дура шепелявая.

К нему подошла Агнес, она видела все, девочка достала тряпицу из рукава, стала вытирать кровь с лица слуги и заговаривать боль, тихонько говоря непонятные слова. А Ёган говорил:

— Это вон она какая, а ведь только дает господину, а что будет, когда женой его станет?

— Дурень ты, Ёган, — улыбалась Агнес, — никогда она женой его не станет, какая ж она ему жена? Девка она трактирная, а он рыцарь, рыцари на таких не женятся.

✠

А внизу господин Наум Коэн говорил Волкову, без приглашения усаживаясь на лавку у стола:

— Дозвольте мне сесть, стоять я не молод уже.

— Садитесь, — дал согласие кавалер, но сам садиться не стал — стоял, руки на груди сложив, и смотрел на Коэна исподлобья.

— Я знаю, — начал гость, — что дом у синагоги спалили вы.

— На суде на Книге Святой поклянусь, что не я, — с вызовом отвечал Волков.

— Нет, конечно, не вашей рукой разжигался огонь, но то были ваши люди, и вы как господин их несете ответственность.

Сыч стоял у лестницы в темноте и ловил каждое слово из их разговора.

— Идите в суд и докажите, что дом ваш спалили мои люди.

Старик развел руками, покачал головой и заговорил:

— Да кто ж в славном и набожном городе Ланне примет иск от жида против рыцаря Божьего? Нет тут такого судьи. Да еще за проступок в чужой земле. Нет, не примут и иска даже. Мы писали жалобу курфюрсту Ребенрее, так и там у нас ее брать не хотели, и бургомистр Фёренбурга сказал, что сейчас ему не до нас, он только вернулся в город, чума там стихла, и у него много дел и без наших жалоб. Что ему до наших бед?

— И вы пришли мне рассказать, как вы несчастны?

— Нет. Нет.

— Так что вы хотите?

— Вина, есть у вас вино?

Вино у Волкова было, хорошее, почти целая бочка. Которую взял он в Фёренбурге, но этому господину он давать его не хотел, кавалер хотел, чтобы старик побыстрее убрался.

— Не дам я вам вина, — холодно сказал он.

— А воды? Дадите? — не отставал Коэн. — У вас тут колодец во дворе хороший.

«Как он в темноте разглядел колодец?» — подумал кавалер и крикнул:

— Марта, принеси господину стакан воды, — и добавил почти с насмешкой: — Могу дать еще хлеба, коли вы голодны.

— Нет, только воды, — старик даже улыбнулся.

Марта пришла, налила стакан воды из кувшина, поставила перед гостем и вышла. Коэн с удовольствием выпил воду и сказал:

— Да, колодец здесь хороший. Это потому, что он…

— Что вам нужно? — перебил его кавалер. — Говорите, ночь уже близка, а вам домой еще идти.

— Я знаю, что дом моего родственника сожгли вы, но я вас не виню, мой родственник нотариус, и его дом не первый раз пытались сжечь. Вам это удалось, и многие документы, важные документы, не восстановить. Но не вы тому виной, вы рука, а не голова. Не будь вас — нашелся бы другой ратный человек. Вот в чем дело.

— Что вы от меня хотите? — уже начал повышать голос Волков.

— Ничего, я хочу вам помочь.

— Помочь?

— Да, помочь, я хочу вам помочь.

— Мне? И как же вы мне поможете? И в чем? Я не нуждаюсь в вашей помощи.

— Нуждаетесь, только пока не знаете этого, — уверенно говорил гость.

— Я… — начал было Волков.

— Да подождите. Дайте договорить, — прервал старик с видимым раздражением, — дайте закончить мне.

— Договаривайте.

— Вас хотят обмануть. Это жулики, да, жулики. Кальяри, которого вы, наверное, считаете уже другом. Дессель, штатгальтер Ульрик, все это банда мошенников. Завтра вы продаете ратные товары императору. Так?

— Так! — Волков понял, что этот человек знает больше, чем должен.

— Вам дадут вексель, император денег не дает, дает только векселя.

— Я готов принять вексель императора.

— И что вы будете с ним делать?

— Дождусь погашения.

— Три года ждать будете? Не дождетесь. Нет. Пойдете продавать раньше, и пойдете к Кальяри. Он единственный, кроме меня, кто покупает векселя императора. И он предложит вам четверть от стоимости векселя. Вы попытаетесь найти другого покупателя. Но не найдете, император уже шесть лет не платит по векселям, и все, кроме вас, это знают.

— Не платит? — не верил Волков.

— Не платит, и все это знают.

— А зачем же их тогда берут?

— Свободные города берут, чтобы отдать их вместо подати самому императору, я беру, чтобы ввозить железо и вывозить соль без пошлины. Кто чем промышляет, для того их и берут. В общем, не продавайте им свой товар. Лучше выкупите склад, если нужно, я дам вам денег, поставьте часть товара себе во двор, продавайте его понемногу, не торопясь, и вы выиграете. Возьмете вексель — они вас обманут.

— Вопрос уже решен, — сухо сказал кавалер, который не верил ни одному слову Наума Коэна. — У меня нет сомнений в честности Кальяри.

— Это потому, что он позволил вам жить в этом прекрасном доме за небольшую плату?

Волков промолчал, но гость угадал. Этот прекрасный дом, да и само отношение банкира его подкупало.

— Этот дом Ренальди и Кальяри отобрали у одного барона и не могут продать уже два года, два года они платили сторожу, а теперь им нет нужды платить, да еще и вы им приплачиваете.

— Как бы там ни было, — продолжил кавалер, — вопрос по продаже трофеев уже решен.

— Решен, значит уже решен, — задумчиво произнес Наум Коэн, — хорошо, если вы уже залезли в петлю, то оставьте себе хотя бы лазейку, чтобы выскользнуть из нее. Не продавайте им все.

— Что?

— Что самое дорогое среди ваших товаров?

— Пушки и аркебузы.

— Так не продавайте им пушки и аркебузы. Продайте все остальное, черт с ними, но пушки и аркебузы оставьте, у вас большой двор и большой дом, здесь все поместится. Пушки и аркебузы вы продадите за серебро, а не за бумаги, на такой товар покупатель всегда найдется.

— Я подумаю, — ответил кавалер, ему казалось теперь, что, может, и прав этот Наум Коэн. Может быть, и прав.

— И еще, — сказал гость, уже вставая, — Кальяри даст вам четверть от вашего векселя, не соглашайтесь. Торгуйтесь, и он накинет сотню, а может, и две, и тогда приходите ко мне, я дам вам больше, на две сотни от цены Кальяри больше. Обещаю. Прощайте.

Наум Коэн поднялся с лавки, поклонился и вышел на улицу. Ёган проводил его до ворот. Ужин был уже готов, и все сели есть. Сели внизу, за один стол. Даже Брунхильда, почти госпожа. И казалась довольной, сидя по правую руку от господина. И все остальные были довольны и ужином, и новым домом. Только сам господин оставался задумчив и серьезен, ел, не глядя в дорогую тарелку. И не радовали его сегодня ни дом, ни ужин.

✠

Старшим писарем при штатгальтере Ульрике служил господин Дессель. Уже с раннего утра пахло от него чесноком и пивом, дорогая одежда его была сплошь заляпана, лицо красно от избытка крови, и живот так велик, так велик, что пуговицы чудом удерживали чрево в одежде.

Еще затемно Волков со своими людьми все разложил так, чтобы считать было легко, он помнил, что говорил о господине Десселе Фабио Кальяри, и готовился вести тяжкий счет. Кавалер показывал рукой Десселю уздечки. Он вывесил уздечки на телегу, пересчитав их, еще когда имперский писарь не пришел, и теперь говорил:

— Сорок одна уздечка, почти все новые, ремонта ни одна не требует. Прошу по двадцать два крейцера.

Даже не взглянув на уздечки, Дессель сказал писарю, что шел следом за ними с бумагой и пером:

— Пиши, как говорит господин рыцарь.

То есть Дессель не стал ни считать, ни проверять качество, пошел дальше, указывая перстом на стопку тряпок и спрашивая:

— Это?

— Потники, восемьдесят два, не новые, прошу по четыре с половиной крейцера за один.

— Пиши. — Он снова не стал считать. — Тут что?

— Стремена. Тридцать одно стремя. Семь крейцеров каждое.

— Пиши, — приказывал Дессель.

Писарь, что шел за ними, все записывал.

— Седла, — сказал Волков, он решил попробовать завысить цену и поглядеть, что скажет старший писарь штатгальтера. — В двух телегах семьдесят одно седло, ни одному ремонт не нужен. Прошу за каждое талер.

Он попросил вдвое больше, чем стоили седла, и ожидал, что вот теперь-то Дессель остановится, или возмутится, или еще что-нибудь, но тот спокойно сказал свое: «Записывай» — и пошел дальше, говоря:

— А тут у вас что? А, доспехи. Чего и сколько?

Кавалер был удивлен, первый раз в жизни он так торговал, но виду не показывал, он говорил:

— Шлемы сорок шесть штук, наплечники девять, один непарный, рукавицы кольчужные восемь пар, наручи четырнадцать пар, перчатки «пластина» четыре пары. За все прошу двести два талера.

Ну вот тут-то Дессель должен был хоть что-то спросить, но Дессель только рукой махнул, и писарь заскрипел пером.

Дальше все шло так же. Кирасы и поножи, пики и алебарды, арбалеты и болты, и подводы, и лошади, и все остальное, включая провиант и фураж, не считались и не оценивались. Все записывалось со слов Волкова, и цена ставилась та, которую он просил. Когда все было записано, а случилось это быстро, Дессель сказал:

— Это все?

— Да, — отвечал кавалер.

— А я слышал, у вас были пушки?

— Они не продаются. — Волков немного волновался, ну не выходил у него из головы разговор с Наумом Коэном. Он оставил себе и пушки, и двенадцать аркебуз, и то, и другое Сыч уже вез к ним домой.

— Ну что ж, все так все, — проговорил Дессель чуть разочарованно. Он помолчал и добавил: — Нам надо обсудить всякие мелочи, господин рыцарь, знаю хороший кабак тут рядом, кабатчик сам варит пиво, и у него оно получается.

— Так пройдемте, узнаю, наконец, что такое доброе пиво Ланна, — вот теперь Волков понял, почему Дессель соглашался на любую цену, что просил кавалер.

Они пришли в не самый чистый кабак, что видел кавалер. Сели говорить, но разговаривать им долго не пришлось.

— Наверное, вас удивил мой способ торговли, — говорил имперский писарь, подтягивая к себе огромную глиняную кружку с пивом.

Волков тоже взял кружку, отпил и вправду хорошего пива, хотя кружка была и не очень чистой, и спросил, недолго думая:

— Сколько, господин писарь?

— Сто серебряных монет, сто талеров нашего славного курфюрста, — отвечал Дессель улыбаясь.

— О! Вы немилосердны! Может, вас устроят пятьдесят монет нашего славного курфюрста?

— Я с вами, кажется, не торговался, — напомнил старший писарь, неприятно улыбаясь.

— Да, вы не торговались, — согласился Волков, — семьдесят монет.

— Накиньте еще десять, и по рукам, — решил Дессель.

— Восемьдесят? — кавалер помолчал, прикидывая прибыль, что получит он от такой славной торговли, и кивнул. — Хорошо!

— Ну, значит, все решено, и давайте выпьем, господин рыцарь.

— Давайте, господин писарь.

Они выпили, и кавалер понял, почему все платье господина старшего писаря в пятнах. А Дессель тут же стряхнул капли пива с груди и пуза, вытер рот и подбородок, причмокнул противно и заговорил:

— Вы получите вексель на две тысячи сто семьдесят семь талеров.

Кавалер кивнул, он и не рассчитывал на такую сумму, он надеялся вместе с пушками взять три, а тут деньги сами плыли в руки.

— Вексель на три года от сего дня.

Волков опять кивнул.

— А хотите вексель с погашением в два года? — Дессель смотрел с хитрецой и чуть улыбался.

— Сколько? — спросил Волков, сообразивший, на что намекает писарь.

— Пятьдесят.

— А если с погашением через год?

— О! Это будет уже сложнее, но за сто пятьдесят я устрою. Да, думаю, смогу.

— Давайте так, сто монет вам, и вы делаете погашение через год.

— Нет-нет, тут не я решаю, тут торговаться я не могу, решение будет принимать сам штатгальтер. Я не рискну подойти к нему с такой небольшой компенсацией, — сразу заупрямился старший писарь.

— Значит, сто пятьдесят? — уточнил кавалер.

— Только сто пятьдесят, — подытожил Дессель.

— Хорошо, готовьте вексель с погашением в год. Я заплачу.

— С вас двести тридцать монет, — снова противно улыбался неряха-писарь.

Кавалер опять кивнул. У него имелись деньги, и вексель был очень выгоден.

— Вексель на предъявителя? — спросил старший писарь.

— Только на мое имя.

— Ешка! — крикнул Дессель, опять облившись пивом, своему человеку, что сидел за соседним столом и ждал их решения. — Беги в канцелярию, пусть господин штатгальтер пишет годовой вексель на имя Иеронима Фолькофа, на сумму… ну, так, как мы посчитали. Как у тебя записано.

Человек поднялся, поклонился и тут же ушел.

— Вы, наверное, не знаете, где наша канцелярия. Она на Большой рыночной площади, ни ворот, ни двора нет, вход с площади, вы его узнаете по императорскому гербу, не ошибетесь. Приносите деньги после обеда, бумага будет готова.

— Принесу после обеда, — пообещал кавалер.

— Ну, тогда выпьем, надеюсь, что дельце у нас с вами не последнее.

— И я надеюсь, — кивнул Волков, он и вправду надеялся, что будет продавать императору еще и мушкеты.

И они выпили.

✠

Тяжелый кошель с серебром он отдал Десселю, тот запихнул деньги себе под обляпанный дублет, и вскоре из рук самого имперского штатгальтера Ульрика, который был молод, роскошен и улыбчив, кавалер получил вексель. Настоящий вексель на дорогой бумаге, с тиснением и гербом в виде черного орла, с желто-черной лентой в цвет имперскому штандарту, с красивыми вензелями. Волков прочитал дважды, что там написано, и остался доволен. Молодой штатгальтер и писари кланялись, когда он уходил.

А снег в городе то ложился, то опять таял, город готовился к Рождеству Господню. Волков приехал в свой теплый дом, сел на втором этаже, снова достал и стал перечитывать вексель. Все основания считать себя счастливым имелись: вексель должен был принести две тысячи сто семьдесят семь монет, да три пушки, стоявшие во дворе, да двенадцать аркебуз, что сложены в шкафы в его покоях. Кавалер вытащил из-под кровати большой ларь и положил туда вексель. Серебра осталось совсем мало, но добрая пригоршня золота, что досталась от сокровищ колдуна, позволила бы безбедно пожить пару лет. Он стянул синий бархат с шара, потрогал его. Тот был холоден, как всегда. Волков накинул на шар материю, закрыл ларец на ключ, затолкнул под кровать и пошел вниз. Все было хорошо, и волноваться ему было не о чем.

* * *

Брат Родерик ускорил шаг, но, так и не дойдя несколько шагов, опустился на колени и протянул к нему руки. Так и ждал, пока сам викарий и нунций Святого Престола не подошел к нему и не подал руки для поцелуя. Приор целовал нунцию руки, потом нунций поднял его. Они были старые знакомцы и друзья. Они оба вышли из ордена Креста святого Андрея. Ордена служителей и мучеников. И долгие годы брат Себастиан был наставником брата Родерика.

— Рад, искренне рад видеть вас, сын мой, — говорил немолодой монах, целуя щеки молодого приора и канцлера. — Как вы тут, друг мой?

— Мне не хватает вас, отец мой, — вздохнул брат Родерик.

Ему и вправду не хватало поддержки этого человека, отец Себастиан был известен всем не только строгими правилами и крепостью духа, но необыкновенной сердечностью, душевностью.

Они пошли по длинному коридору аббатства, они были тут одни.

— Вы же знаете, что за дела творятся, сын мой, Святому Престолу нелегко, — говорил нунций. — Король и император сцепились, как два взбесившихся пса. На востоке османы добивают последних ортодоксов, вскоре и мы увидим их полумесяцы. А на юге и западе бесчинствуют сарацины, опустошая прибрежные провинции. Но главная беда — это еретики. Вы же знаете, все больше чистых людей погружаются во мрак ереси.

— Я рад, что вы приехали, — сказал молодой канцлер, — мне нелегко с ним. Думаю, нам вдвоем будет легче.

— К сожалению, сын мой, я ненадолго. Архиепископ не шлет Престолу денег. Именно теперь, когда они так необходимы. Престолу требуются добрые люди. А добрым людям нужно серебро. Последний раз Престол получал из Ланна деньги… — нунций замолчал, вспоминая.

— В марте, на Благовещенье Божьей Матери. Я посылал девять тысяч в марте, — напомнил канцлер.

— На Благовещенье, а сейчас уже Рождество, — напомнил отец Себастиан. — И всего девять тысяч с такой земли, как Ланн. Уделы втрое беднее шлют денег втрое больше.

— Казна разорена, император просит и просит денег, оружия, людей. Только за этот год мы выставили ему даром сто сорок лошадей, на севере еретики, нам нужно и своих ратных людей собирать. А на северо-востоке взбунтовались мужики, недавно в бою с ними погиб славный рыцарь Ланна, — скорбно покачал головой приор.

— Да, я слышал, — отец Себастиан осенил себя святым знамением. — Мир праху его.

— Мир праху его, — повторил брат Родерик.

— Тем не менее архиепископ нашел людей и средства, чтобы ограбить Фёренбург, — продолжал разговор нунций.

— Я предпринял все, что смог, дабы избежать этого. Испробовал все средства, но у меня не вышло. Уж больно ретив и настойчив головорез, которого наняли для этого воровства.

— И кого же нанял архиепископ?

— Нанимал не он, а епископ Вильбурга.

— Ах вот как, опять он. Престол уже устал увещевать семейство Руперталей, эти братцы наносят Церкви большой урон, — нунций вздохнул. — Кровная знать на церковных престолах приносит только вред.

Приор брат Родерик не осмелился ни повторить, ни согласиться вслух с такими словами. Но в душе он был полностью солидарен с нунцием.

— Мне нужна аудиенция у архиепископа, — продолжал отец Себастиан. — Но не простая аудиенция. Важно, чтобы на ней присутствовали все отцы Церкви и все аббаты земли Ланн и окрестных земель. Сможете это устроить?

— Конечно, сразу после Рождества они все съедутся сюда. Их легко будет собрать на аудиенцию, но зачем нам это?

— Престол желает знать, кто из отцов встанет на его сторону, а кто будет на стороне архиепископа. Чтобы потом мы могли делать выводы.

— Я все сделаю, все отцы будут на вашей аудиенции, но каковы главные цели собрания? — сказал брат Родерик.

— Прежде всего мне нужно собрать денег, дело второе — вернуть мощи в храм Фёренбурга, уворованное да вернется владельцу, третье дело — наказать вора. И главное, — нунций сделал паузу, — мы должны показать всем святым отцам и пастве, что в земле Ланна и в округах последнее слово будет не за Руперталями с их древней кровью, а за порядком и добродетелью, которые несет Святой Престол.

Брат Родерик, приор ордена Креста святого Андрея и канцлер курфюрста Ланна, был согласен с каждым словом своего наставника:

— Стану молить Господа, чтобы так и случилось.

* * *

Город все больше погружался в праздничную атмосферу. Еда и вино заметно подорожали, да и пиво тоже. Брунхильда и Агнес вернулись из церкви утром возбужденные.

— В городе все готовятся к празднику, — сказала Агнес, бросая на стол платок. — Везде свиней режут, баранов.

— До Великого поста еще два месяца, отчего же мяса не поесть, — заметил отец Семион.

— А еще в конце улицы у нас сахар стали продавать в лавке, сегодня открылась, — продолжала Агнес, садясь за стол. — Там печенье и фрукты в сахаре.

А Брунхильда была более серьезна:

— Богатые дома пред воротами ели ставят.

— Зачем это еще? — спросил Волков.

— Не знаю, — пожала плечами красавица.

— Древний обычай, идет со времен пращуров наших, — принялся объяснять всем брат Ипполит. — Символизирует вечную жизнь, а для верующих — попирание смерти и Воскресение Господа нашего.

— Нам тоже нужно поставить елку у ворот, — взглянула на Волкова Брунхильда.

— Ну, нужно так нужно. — Кавалер глянул на слугу: — Ёган, найди елку и поставь перед воротами.

Ёган скривился, неохота ему было из теплого дома куда-то переться. Искать елку, ставить ее. Он зыркнул зло на Брунхильду. В другой раз и отпустил бы колкость в ее адрес, да теперь уже был учен, вздохнул и стал собираться. С ним вызвался пойти брат Ипполит. Сам напросился. Заодно хотел зайти в магазин, где торговали книгами, теперь он мог себе это позволить, деньга у него завелась, свою долю он получил после дележа трофеев.

А Волков остался сидеть во главе стола, в тепле. Глядел, как кухарка готовит еду, как помогают ей дочери, как отец Семион и Сыч тоже что-то пытаются сделать для дома. Он любовался красавицей Хильдой, вполуха слушал Агнес и был сейчас спокоен. Ему не нужно было мерзнуть на ветру, искать себе пропитание, жечь костер, носить броню. Все это осталось в прошлом. Теперь он мог просто жить, и город Ланн подходил для этого.

✠

Игнасио Роха по прозвищу Скарафаджо был счастлив. Уже выпив с утра, он тряс бородой и говорил не умолкая. Он развернул тряпку и положил на стол перед кавалером круглую железную палку в три локтя длиной без малого.

— Она ровная, Яро, такая ровная, что ровнее быть не может. Этот жулик кузнец Руммель взял с меня четыре… — он показал Волкову четыре пальца, — четыре талера. Но он сделал все как надо, ствол ровный, и дыра в нем точно по центру, понимаешь? Через пару дней у нас будет новый мушкет.

Кавалер взял в руки ствол, повертел, посмотрел, тот и вправду был хорошо сделан:

— А что ж запальной дыры он не просверлил?

— Это ерунда, Яков проковыряет, — заверил Роха. — Главное, что ствол ровный, через два дня мушкет будет готов, и мы попробуем его за городом.

— А порох есть?

— Найдем, — отмахнулся Скарафаджо. — И попробуем. Ты понимаешь, Яро, какое это будет большое дело? Ведь никто такое не делает у нас.

Волков понимал, он согласно кивнул. Он видел собственными глазами, как бьет мушкет.

— Людям теперь будет наплевать, кто перед ними: рыцарь или жандарм. Пах! И все.

Волков опять кивал.

— А у тебя выпить есть? Есть! Отлично, — не останавливал болтовню Роха. — Да и дом у тебя хороший. Уж не моя конура. Ну а что ж, ты ведь кавалер.

Марта налила ему вина, а он продолжал болтать, немного раздражая Волкова своей глупой болтовней, но кавалер его не гнал, ведь как ни крути, Роха был единственным человеком, кого он знал много лет. И единственным человеком, который видел, кем Ярослав Волков был раньше и кем он стал теперь.

В ворота стучали, Сыч сходил открыл, и на пороге дома появился Брюнхвальд, и не один. С ним был рослый юноша, даже скорее мальчик, прекрасно сложенный, хорошо одетый, чистый и серьезный.

— Дозвольте, кавалер, вам представить моего младшего… да и, можно сказать, единственного сына Максимилиана, — произнес Карл Брюнхвальд, подводя мальчика к столу, за которым сидели Волков и Роха.

Мальчик низко и долго кланялся, Волков не поленился встать и протянуть ему руку. Максимилиан пожал ее с благоговением.

— Рад, что вы посетили мой дом, — сказал кавалер, — присаживайтесь, господа. Марта, стаканы и вино.

— Не спешите, мой друг, — попросил Брюнхвальд-старший, — у Максимилиана будет к вам просьба, которую я поддержу.

— Да? И что за просьба? — удивился Волков. Ему было любопытно.

А уж как было любопытно Рохе и всем остальным, кто находился в комнате у большого стола и камина. Все затихли, чтобы расслышать слова мальчика. И он заговорил ровным голосом, хорошо выговаривая слова, видимо, готовил речь заранее:

— Господин, всем известно, что вы вышли из солдат, рыцарское достоинство взяв не родословной, а доблестью. Солдаты ваши вас уважали, и вы не бросали их и не бежали, когда тяжко. Мой отец считает вас честным человеком и храбрым рыцарем, и поэтому я хочу просить вас о большой привилегии для меня.

Кавалер, кажется, начинал понимать, куда клонит мальчишка. Но не перебивал его.

— Я прошу чести носить ваше оружие и ваш герб на одежде своей.

Максимилиан встал перед Волковым на колено. Его отец стоял рядом. В комнате повисла удивительная тишина, даже дочери кухарки притихли, проникнувшись важностью момента. Только дрова в печи трещали да варево кипело на печи. Все, и Брунхильда, конечно, смотрели на кавалера. И у красавицы был такой величественный вид, словно с просьбой обращались к ней.

Молчание затягивалось, нужно было что-то отвечать, и Волков заговорил:

— Карл, неужто вы желаете сыну своему той же участи, что в полной мере получили мы с вами? Не знаю я ремесла более тяжкого, чем воинское.

— То его выбор, — отвечал Брюнхвальд. — Я отговаривал, да разве его отговоришь? Хочу, твердит, повторить путь кавалера Фолькофа, хочу стать рыцарем.

Волков понимающе кивнул и продолжил, обращаясь к юноше:

— Друг мой, говорил я вашему отцу, что боле не желаю заниматься воинским ремеслом, кроме достоинства и денег получил я еще хромоту неизлечимую, что изводит меня болью часто, и руку левую, слабую настолько, что сам не могу коня оседлать. И не пожелаю я вам такого же и даже не посоветую идти в ремесло воинское. — Мальчик смотрел на него растерянно, он, видимо, никак не ожидал такого ответа. А Волков продолжал: — В оруженосцы я взять вас не могу, так как воевать больше не хочу. Но возьму вас в помощники, коли пожелаете.

Разочарованию Максимилиана не было предела, он оглянулся на отца, а тот только грустно улыбнулся. Подошел к сыну, поднял с колена и приобнял:

— Говорил я тебе, что кавалер желает уйти на покой и не воевать больше.

— Максимилиан, — добавил Волков, — еще раз говорю, коли вы пожелаете, возьму вас к себе за дом и хлеб в помощники.

— Ну, — сказал Брюнхвальд-старший, — гляди, какой дом у кавалера. Или будешь жить со мной в бараках?

— А чем же я буду у вас заниматься? — спросил юноша у Волкова.

— Тем же самым, чем занимаются оруженосцы: во-первых, лошадьми, во-вторых, оружием, в-третьих, доспехами и платьем, в-четвертых, разными поручениями.

— А будет ли у меня конь?

— Будет, — обещал Волков. — Но для начала дам вам хорошего мерина.

— А дублет с вашим гербом? И меч?

— Будет. — Волков засмеялся.

И все засмеялись, а Карл Брюнхвальд опять обнял сына. Честно говоря, он был рад, что сын не пошел в солдаты и останется жить в доме Волкова. Он знал не понаслышке, что такое воинское ремесло.

Они стали садиться за стол, Марта разливала вино, Максимилиан был смущен и не очень весел, он рассчитывал на почетную должность оруженосца, а получил должность помощника, а это не одно и то же.

— Ничего, парень, — утешал его Роха. — На войнах я потерял ногу, а ваша нога всегда будет при вас. И с кавалером вы не пропадете. Я его давно знаю.

— Господин, — прервал общее оживление Ёган, — на дворе какие-то люди вас спрашивают.

— Что за люди? — насторожился кавалер.

— Богатые, просят принять их сейчас.

— Богатые? Ну, зови.

✠

То были и действительно видные люди из обеспеченных горожан. Было их четверо. Они представлялись, снимали береты и шапки, кланялись. Брунхильде кланялись отдельно, восхищались ее красотой, что очень нравилось молодой женщине, она аж раскраснелась. Поглядывала вокруг, видят ли другие, и мужлан Ёган особенно, как ее почитают. Имен этих горожан Волков не запомнил, кроме одного, тот был старшим среди гостей, звали его Павлиц. Господа горожане расселись на лавке, что стояла по левую руку от Волкова, стали выкладывать на стол дорогие вещи. И Павлиц говорил, объясняя происходящее:

— Серебряный кубок с резьбой — то вам, господин рыцарь, от городской коммуны Святого Якоба. А вот золотые серьги для вашей жены те, что побольше, и для вашей дочери те, что поменьше, от цеха валяльщиков нашего города.

«Жена» и «дочь» переглянулись. А гость продолжал:

— Цех суконщиков и ткачей, и община прихода Святой Магдалены просят вас принять шелковую шаль для вашей жены и перчатки из замши для вашей дочери, и полфунта черного перца к вашему столу. А гильдия купцов Южных ворот, коих я представляю, преподносят вам это…

Он положил на стол перед Волковым длинную подушечку из красного бархата и на нее один за другим, да с паузами, выложил три штуки великолепных, новеньких золотых дублонов, кои в этих местах не ходят. Поклонился и сел, удовлетворенный тем, как на все это богатство глядят все присутствующие.

Волков, удивленно взиравший на происходящее все это время, понял, что дальше молчать неприлично. И заговорил:

— Господа, не спутали ли вы меня с кем? Уж не знаю, чем я заслужил ваше расположение. Мне ли эти подарки?

Горожане, довольные, переглянулись. И Павлиц снова встал:

— От всех перечисленных общин и гильдий мы просим вас, господин рыцарь, досточтимый господин Фолькоф, возглавить Рождественский ход от Южных ворот и до Центральной площади. Все цеха гильдии и общины юга пойдут вам вслед.

Волков никогда не жил в больших городах, он не помнил ничего подобного и не торопился соглашаться. Оглянулся на Брюнхвальда, а тот улыбался ему и кивал: «Не волнуйся, принимай предложение». Роха тоже кивал.

— Мне нужно будет только возглавить шествие? — уточнил кавалер.

— Только, только, — кивали депутаты. — Не волнуйтесь. Вы и ваши люди при оружии и конях и знаменах поедут перед колонной, и все.

— Таковы традиции в городах, — успокоил его Карл Брюнхвальд. — В моем городе было так же.

— Ну хорошо. — Волков пожал плечами. — Я согласен. Марта, вина господам депутатам.

— Ах, как мы рады, — говорил купец Павлиц, — мы боялись, что вас уже кто-нибудь уговорил до нас.

Но Волков все еще настороженно относился к предложению, боялся подвоха и поэтому предложил:

— А не хотите ли вы, господа, чтобы позади меня шли сорок человек добрых людей? В доспехе и при оружии?

Депутаты переглянулись, пошептались, и один из них спросил:

— А сколько то будет стоить?

— Да немного, думаю, ротмистру Брюнхвальду пара талеров, да сержанту моему талер, да всем людям, а их будет сорок, добрый обед рождественский с колбасой и пивом, вот и цена вся, — сказал кавалер.

Депутаты опять пошептались, посчитались, покивали головами и сообщили:

— То недорого, согласны мы. Пусть добрые люди идут с вами. И у нас гонора будет больше.

Переговоры закончились, и все обрадованно загудели. Марта ставила стаканы, разливала вино, все: Брюнхвальд и сын его, Брунхильда и Агнес, кавалер и Роха, горожане — пили вино и говорили друг другу приятные вещи. А потом депутаты кланялись и ушли.

Как только они вышли, Брунхильда схватила сережки, стала мерить, а у Агнес были уши не проколоты, и она напялила перчатки, а Волков взял дорогую шаль из шелка посмотреть, покрутил ее перед глазами и кинул на стол перед Рохой:

— Возьми жене своей.

— Чего? — растерялся Скарафаджо. — Жене?

Он глянул на шаль, что лежала перед ним, затем на замершую Брунхильду, которая широко раскрытыми от гнева глазами уставилась на кавалера.

А тот словно и не замечал ее гнева и продолжал говорить Рохе:

— Ты ж говорил, что у тебя жена есть.

— Есть, — соглашался Роха.

— Ну, так бери, — настаивал Волков. — На Рождество подарок.

Роха еще раз глянул на пылающую от гнева красавицу и почти украдкой стянул со стола шаль и спрятал ее себе под дублет.

— Господин, — заговорила Хильда елейным голосом, — а может, и не подойдет эта шаль жене этого господина. Может, я ей что-то другое подберу.

— Подойдет, — закончил разговор Волков, взял кубок из серебра и поставил его перед Брюнхвальдом: — Это вам, Карл.

— Мне? — удивился ротмистр.

Волков повторять не стал, он не был щедрым человеком, и подарки он не дарил, он делал вложения, он понимал, что и Роха, и Брюнхвальд ему могут пригодиться, лучше, если они станут испытывать к нему благодарность. И он продолжил, обращаясь к младшему Брюнхвальду:

— Максимилиан, думаю, что дублет в моих цветах и с моим гербом окажется вам к лицу, на шествии вы должны быть в нем. Меч я вам подберу, у меня есть неплохой.

— Так времени осталось мало, — мальчишка расстроился, — портной может и не успеть до праздника.

— Нужно, чтобы успел. Ёган, сходи с господином Брюнхвальдом к тому портному, что шил нам. — Кавалер кинул слуге один из трех великолепных золотых, что лежали на подушечке. — И торгуйся с ним, портной — жулик еще тот.

Максимилиан и Ёган еще не ушли, а Роха, дыша вином, заговорил вкрадчиво и тихо:

— Слушай, Яро, раз уж я вроде как твой сержант, может, и мне такой дублет пошьешь, я тоже хочу дублет с гербом.

Волков и так раздарил уже целое состояние, но в этом Рохе отказывать было глупо. И он сказал:

— Ёган, сержанту тоже пусть шьет, и чтобы все было готово до праздников.

— А мне как сержанту положен галун из красной тесьмы на левом плече, — бубнил Роха, вылезая из-за стола и опрокидывая стаканы.

Волков его не слушал, они с Брюнхвальдом выпили вина. За окном снова пошел снег или дождь, а в доме было тепло, и Марта готовила обед.

И все ждали Рождества. Весь город ждал.

✠

Еще не все улеглись, кухарка еще гремела внизу кастрюлями, когда дверь открылась. Волков не запирал ее сегодня. Ждал, и гостья пришла. Поставила свечу на стол, по-хозяйски, без слов, села на кровать, стала расплетать волосы, снимать одежду, что-то напевая. Скинула платье и нижнюю рубаху, залезла к нему под одеяло:

— Тепло у вас тут, а нам дурень Ёган печку не протопил на ночь.

— Дрова бережет, я ему велел, дрова тут очень дороги, — сказал солдат, чувствуя ее обнаженную ногу на своем бедре.

А она потянулась губами к его щеке и гладила другую щеку рукой:

— Вот зачем вы мою шаль бродяге этому отдали?

— Так то не твоя шаль была. То моей жене дарили, — беззаботно ответил Волков.

— А эти горожане меня за вашу жену приняли. Уж как мне раскланивались. И вы не сказали им, что я не ваша жена.

— Да угомонись ты, они и Агнес за мою дочь принимают, и что? Ты вон золотые серьги получила, и радуйся, — все еще беспечно говорил кавалер.

— Радоваться, — Волкова словно холодом обдало, а красавица чуть от него отстранилась, — чего мне радоваться-то? Вот была бы я жена ваша, я, может, и радовалась бы, а сейчас с чего?

— Да какая из тебя жена-то, — кавалер рассмеялся, — ты ж ноги перед кем только не раздвигала, тебя кто только не лапал! И за деньги, и за так.

— Так то раньше было, а теперь нет, теперь я честной буду. — Брунхильда снова стала ласковой и нежной, снова гладила его по щеке, шептала ему в ухо.

— Честной? — Волков опять смеялся. — Да уже была такая честная у меня. Маркитантка одна, красивая была, не старая, деньга у нее водилась, в любви мне клялась, вином поила, мясо мне покупала. Других баб от меня гоняла, и я уж думал, что и обжениться можно, да в один прекрасный день я с караула пришел к ночи, а ее, невесту мою, три ламбрийца ублажают, прямо у костра. Я говорю: эй, что тут происходит? А они мне: не лезь, очереди своей жди, мы ей дукат серебряный дали, ты после нас будешь. Вот и вся любовь.

— Я не такая, — зло буркнула Хильда. И чуть привстала на локте.

— Да такая, такая, — вальяжно говорил кавалер, все еще не понимая опасности.

И тут же получил оплеуху, да звонкую, так что потемнело в глазах и круги поплыли. И ведь сильно била кобыла деревенская, она ростом едва ли не с него была. Сильная и, видно, всю силу в удар вложила.

— Ополоумела, дура?! — крикнул Волков.

— Да уж боле не дура, не зовите меня к себе боле!..

Хильда спрыгнула с кровати, стала вещи свои с пола поднимать и, не одевшись, голая кинулась прочь, да еще дверью так хлопнула, что всех в доме перебудила, стала биться в свою комнату и орала:

— Агнес, открой дверь, открой, говорю, чего заперлась, дура косоглазая!

Агнес открыла, и вскоре все стихло, только народ в людской переговаривался, обсуждал происшествие тихонько. И все, за исключением Сыча, Брунхильду осуждали, даже и не зная, из-за чего шум был. Последнее время не любили ее. Даже брат Ипполит стал ее побаиваться. Уж больно заносчива сделалась девка деревенская.

✠

Зимняя темень отползла, небо стало серым. Едва рассвело, снега на улице почти не было, только грязь, холодная серая каша. И народ уже пьян. Мальчишки — и те уже пьяны. Праздник же. Рождество! У Южных ворот столпотворение, сотни и сотни празднично одетых и уже чуть выпивших, несмотря на раннее время, людей.

И музыканты тут. Пищат разнообразные флейты, барабанщики, разминаясь, нехотя как бы, бьют в огромные военные барабаны. И трубы, длинные, медные, трубачи в яркой одежде балуются: нет-нет да и дунет в нее, и заревет она. На поле, в сражении, они, конечно, нужны, а тут, в городе, кони пугаются, и хоть уши затыкай. Честные горожане в своих лучших одеждах распивают вино прямо на улице, и жены их пьют, не стесняются. И распятия в рост человеческий стоят, ждут своего часа, когда поднимут их и понесут. И иконы огромные, украшенные лентами.

Ёган на все это смотрел с открытым ртом, ему, всю жизнь прожившему в деревне, такое в диковинку. Кавалеру, знавшему лишь военные лагеря, тоже все это в диковинку, да он рта не разевает, не по чину. Сидит в седле гордо. Доспех начищен, люди его в цветах его герба, Максимилиан и Роха еще и с гербами, успел пошить одежду портной, хотя и взял за нее безбожно. Роха штандарт Ёгану не доверил, пояснил:

— Сержант должен флаг нести.

А Максимилиан отобрал у Ёгана арбалет и щит господина с гербом взял себе, и копье, теперь все оружие держал при себе, как и положено оруженосцу. Он сидел на крупном мерине и был горд. А деловые трезвые мужички раздавали палки и колья самым крупным парням.

Волков на происходящее смотрел с подозрением, не понимал, зачем это, а Брюнхвальд-старший говорил, видя его непонимание:

— Это чтобы с других улиц другие колонны не лезли вперед нашей. Вы, кавалер, в свары не лезьте, вам не по чину.

А он и не собирался, с чего бы ему с городским мужичьем на палках драться.

Наконец все вроде было готово, к нему подбежал бойкий мужичок и сказал:

— Господин, все готово, можно начинать.

Волков поднял руку и заорал:

— Колонна!

Едва не сказал: «по четверо, за мной».

— Пошли!

И поехал на север по улице. А впереди него шагов на десять ехали Максимилиан и Роха с его штандартом и орали на всю улицу попеременно:

— Дорогу, кавалер Фолькоф едет и люди его! Дорогу!

За ним ехали Сыч и Ёган, в красивых одеждах его цветов, а дальше шли Брюнхвальд и его люди в доспехах и при оружии.

Забили барабаны и литавры, заревели трубы, запищали флейты, распятия и иконы поднялись над головами и поплыли вслед за кавалером. И пошли, и пошли люди. Так началось шествие в честь Рождества.

Когда на пересечении Складской улицы и улицы Красильщиков они встретили такую же колонну и когда люди из чужой колонны пытались выйти вперед, Роха и Максимилиан перегородили им дорогу конями и страшно орали:

— Дорогу, дорогу кавалеру Фолькофу и его людям! Не сметь выходить, а ну стойте, мерзавцы!

Волков и опомниться не успел, как из его колонны выбежали молодцы с палками и загнали противников обратно на улицу Красильщиков.

Максимилиан и Роха тут же поехали дальше, продолжая горланить, а кавалер двинулся следом, и все остальные пошли за ним. Так и шло все до улицы Святого Николая. Тут вдруг Максимилиан и Роха перестали орать, остановились и стали оглядываться на Волкова, и он почти сразу понял почему. С улицы Святого Николая выходила такая же процессия, во главе которой тоже ехал кавалер, при нем были оруженосцы с копьями и знаменосцы, и еще небольшой отряд пеших людей. И кавалер узнал этого человека, он был на его посвящении в рыцари, на его акколаде. Тот обнимал Волкова и называл его братом. Имени его кавалер не помнил, но лицо и доспех запомнил хорошо. А неизвестный рыцарь, увидев Волкова, сразу поднял руку и остановил свою колонну, приложил руку к груди и поклонился. Волков сделал то же самое. И его колонна тоже остановилась. Трубы недовольно взревели, барабаны били, но обе колонны стояли, не двигались. Тогда неизвестный рыцарь жестом предложил колонне Волкова пройти вперед, но Волков был тоже галантен, он поклонился и жестом предложил пройти вперед колонне неизвестного рыцаря. Рыцарь снова положил руку на сердце и снова поклонился Волкову, и только после этого дал команду своей колонне двигаться.

Среди людей, что шли за Волковым, послышались крики:

— Эй, что там такое? Зачем мы их пропускаем? Давайте врежем им! Куда они лезут вперед нас!

А из колонны, которую вел неизвестный рыцарь, полетели насмешки:

— Стойте-стойте, дураки, за нами пойдете, можете поглазеть на наши зады!

Волков спросил у подъехавшего Брюнхвальда:

— Зря я пропустил эту колонну? Наши люди злятся.

— К дьяволу их, пусть злятся, вы были вежливы, — отвечал Карл Брюнхвальд, — да и не должны вы драться с каждым добрым человеком, который этим бюргерам не уступит место на площади. Это не они вас наняли, а вы оказали им честь.

Они снова двинулись вперед, по пути еще дважды встречались колонны, но на сей раз без рыцарей, и уж этих-то Волков не пропускал. Так они добрались и до главной площади.

✠

А на огромной площади, между кафедральным собором и ратушей, собрались уже тысячи людей, кавалер был в шлеме и подшлемнике, и то морщился от шума. Трубы и барабаны не умолкали, да еще многие стали стрелять из аркебуз. Шум и сизые клубы порохового дыма наполняли площадь, и при этом многие пили вино или пиво и еще и танцевали в жиже, в которую превратился подтаявший снег. Для Волкова все это казалось необычным и, может быть, даже интересным. Кто-то протянул ему стакан горячего вина с корицей. Все ждали появления архиепископа, он должен был сказать рождественскую речь. Конечно, большинство людей на площади даже не расслышало бы слов, поэтому все так торопились прийти первыми и занять места у собора. Волков терпеливо ждал появления архиепископа на ступенях храма и не заметил, как в толпе к нему подошел неизвестный монах, прокричавший!

— Кавалер, вас просят пройти в храм!

— Мне пройти в храм? — уточнил Волков.

— Да, там для вас и вашей жены есть место, и там будет праздничная служба. Если вы тут один, можете послать за вашей женой. Но торопитесь, служба скоро начнется.

— У меня нет жены! — ответил Волков. — Я буду один.

✠

Архиепископ служил мессу, хоры пели на удивление прекрасно, а лучшие люди Ланна кланялись Волкову. А он кланялся им. Здесь он видел и воинское сословие, тех людей, что были на его акколаде, и купечество, и банкиров, в том числе Фабио Кальяри, и городских нобилей, и господ из магистрата, с ними же стоял и штатгальтер Ульрик. И многие из этих господ были с женами, и жены их тоже кланялись ему и улыбались целомудренно. Монах поставил Волкова справа от кафедры, рядом с великолепной ракой, которую он привез из Фёренбурга, чтоб все видели и его, и святыню. И он сам разглядывал прекрасные барельефы на серебре, слушая праздничную речь архиепископа. В церкви было немного жарко, а в остальном все шло прекрасно. Кавалер чувствовал себя здесь абсолютно естественно, он не был здесь лишним и занимал свое место заслуженно, а поклоны важных городских особ воспринимал как должное. Он заслужил их долгими годами войны, он заслужил это место своею храбростью, упорством и доблестью, и, подтверждая эти его качества, на самом виду в самом лучшем храме города Ланна стояла великолепная рака из шести пудов серебра с мощами святого Леопольда. И он рядом с ней.

⠀⠀