Кузнец был удивлен и обрадован и от этого поначалу не находил нужных слов.

— Да что ты молчишь-то, балда? — ухмылялся Сыч. — Слышал или не слышал, что тебе господин говорит?

Он в шубе, шапке, на коне верхом, хлыст в руке, сыт — сам почти господин.

— Слышал, слышал, — согласился кузнец, — просто сие неожиданно, в прошлый раз господин мне в просьбе отказал.

— Ну так желаешь ты еще поставить кузню у меня в Эшбахте? — спросил кавалер второй раз.

— Желаю, желаю.

— У нас знаешь сколько лошадей ковать нужно да сколько возов править? Трех работников в помощь не хватит, будешь богаче господина. Это тебе не здешнее захолустье, где и дорога-то никуда не ведет, разве что к Фезенклеверам.

— Знаю, слыхал, работы у вас будет много, так у вас и пристань уже строится, — сказал кузнец.

— Уже построилась, — замечает кавалер, — товары на той неделе уже возить начнут.

— Хочу я у вас кузню поставить, господин, очень хочу.

— Ну раз так… — Сыч склоняется с коня. — Поставишь. Вот только помоги с одним дельцем.

— Конечно, с каким же дельцем?

Волков тоже наклонился к нему и заговорил тихо, так, чтобы, не дай бог, кто еще не услыхал:

— Не могу я понять, что там в замке Баль у барона происходит. Жив барон, не жив — неясно. Как ни приеду, мне ворота не открывают, дядя барона с башни кричит, что барон при смерти, а с врачом поговорить не дает. Да есть ли там врач, непонятно. У тебя-то в замке хорошие знакомцы должны быть. Понимаешь?

— Да нет у меня там хороших знакомцев, — отвечал кузнец, явно разочарованный таким делом. — Барон меня ценит, но вы же знаете, что он болен. А так я лишь с господами рыцарями его знаком да с этим сквалыгой, конюхом барона.

Фриц Ламме, словно старый пес, сразу сделал стойку.

— Сквалыгой, говоришь?

— Мелкий человек. — Кузнец сплюнул. — Мелочности полон, ко всякой пустяковине вечно цепляется, да и скупости неистощимой, одно слово: сквалыга. И сдается мне, он не для господского кошелька старается.

— Вижу, любишь ты его, — засмеялся Сыч.

Кузнец только опять сплюнул.

— Часто видишь его? — спросил Волков.

— Да, почитай, каждую неделю. То лошадь ковать приезжает, то телегу чинить, то еще что…

Сыч молча протянул кавалеру руку. Волков молча залез в кошель и положил на ладонь Сыча два талера. Сыч забрал деньги и тут же один талер протянул кузнецу.

— Конюх придет, дашь ему. — И тут же, повышая голос, добавил: — Да ты, дядя, не морщись, не морщись, я тебя с ним не в перины укладываю. Коль хочешь кузню в Эшбахте, так слушай, что тебе говорят. Понял?

— Понял, — кивнул кузнец.

— Ну вот, сразу дашь ему талер и скажешь, что есть купец-коннозаводчик, хочет кое-что из баронских конюшен прикупить и желает сильно с конюхом познакомиться, а талер конюху в приз передает. Понял?

— Понял.

— Просто так талер дашь ему, ни за что. Мол, от купца приз хорошему человеку, только чтобы встретиться согласился. Скажешь, что еще ему серебришко будет. Только чтобы в Эшбахт приехал. Говори, что зовут коннозаводчика Фридрих Ламме, что живет в трактире в Эшбахте, конями хорошими очень интересуется. Понял?

— Ага, коннозаводчик Фридрих Ламме. А поедет ли? — сомневался кузнец.

— Так ты ж только что сказал, что он сквалыга, который за свой карман стараться рад.

— Ну мало ли.

— Уговори его, как можешь. Уговоришь — так поставишь кузню где захочешь, хоть в Эшбахте, хоть у пристани, за двадцать талеров в год, — пообещал кавалер.

— За двадцать? — переспросил кузнец.

Волков кивнул.

— Раз так, придется постараться.

В этот вечер Элеонора Августа первый раз за три дня спустилась к столу ужинать. Волков почти не ел, так и сидел, ждал, когда начнется склока и выяснения, чей дом лучше и чья семья благороднее. Но жена была молчалива и тиха, Брунхильда тоже держалась на удивление миролюбиво. А Бригитт улыбалась уголками рта, во всякую секунду готовая начать свару с любой из женщин, да ей повода никто не давал. Оттого она даже, кажется, ерзала в нетерпении, все так же обаятельно улыбаясь. Но ничего у нее не вышло. Монахиня прочитала молитву, и все принялись есть, а графиня между делом поинтересовалась у Элеоноры Августы, как протекает ее беременность.

— Ничего, спасибо, если бы не дурнота частая, то все бы и ничего… — отвечала госпожа Эшбахт.

— То пройдет со временем, — вежливо сказала Брунхильда.

Но больше женщины почти не общались за столом, ели молча, а когда ужин был закончен, беременные разошлись по своим покоям. Слуги убирали остатки еды и посуду, а Бригитт встала рядом с Волковым и спросила, ничуть не смущаясь монахини, которая все еще была тут:

— Не желает ли господин лечь?

— Чуть позже, — отвечал кавалер довольно холодно: может, он и хотел, но ему не понравилась такая публичность. К чему об этом говорить при матери Амелии. — Ступайте.

Но Бригитт его холодность ничуть не отпугнула, она быстро наклонилась, поцеловала его руку и добавила:

— Буду ждать вас, мой господин.

Волков от этого только разозлился сильнее и ничего не ответил, лишь покосился на монахиню, но та на удивление держалась благодушно и говорила спокойно:

— Неймется этой рыжей.

Волков настороженно молчал, не зная толком, осуждает монахиня Бригитт или нет. А монахиня продолжала:

— Всегда так, всю жизнь это вижу: коли вокруг необремененной бабы есть беременные, так она будет лишь о том думать, как бременем обзавестись. Видно, вам и спать не дает спокойно.

Это была чистая правда: с тех пор как в доме появилась Брунхильда, так, кажется, ни одной ночи не было, чтобы Бригитт к нему не ластилась. И дело не в узкой кровати, на которой они теперь спали из-за того, что пришлось освободить покои для графини, дело было, оказывается, в том, что Бригитт хотела завести себе брюхо. Кавалера это озадачило, вот уж не думал он о ней так. Впрочем, пусть, лишь бы не донимала его. А пока он думал, мать Амелия говорила дальше:

— Графиню вашу сегодня смотрела.

— Да? — оживился кавалер. — Ну и как она, здорова ли?

— Порода ваша. Кобылица, одно слово. — Монахиня махнула рукой. — На ней пахать можно, даже на беременной. И плод бодр, здоров, ретив. — Она сделала паузу и сказала уверенно: — Племянник у вас будет, господин.

У Волкова рука дрогнула, что держала бокал с вином. Он взглянул на монахиню почти зло:

— Откуда знаешь, старуха?

— Да уж знаю, я мальчишек по пузу мамаш и по бойкости узнаю, давно не ошибаюсь. — Она помолчала. — Неделя, может две, и будет у вас племянник. Да нет, двух не проносит, неделя или полторы.

Вот теперь руки у него дрожали обе, а он делал все, чтобы ту дрожь монахиня не увидела.

— Что? — спросила монахиня, пристально глядя на Волкова. — Уже и глаза у вас, господин, заблестели, уже думаете, как новую войну за его наследство устроить?

— То не твое дело, старуха, — грубо ответил он.

Грубость эта была оттого, что старая монахиня видела, как он волнуется.

— Не мое, а я все одно скажу: живете как ворон, войнами и распрями как кровью питаетесь, не двор у вас, а лагерь военный, не друзья и придворные, а рыцари да офицеры, не мужики на полях, а солдаты одни.

— Дура, я и сам солдат. Как же мне по-другому жить, когда война — ремесло мое? — сказал кавалер на удивление спокойно. — Так что уж молчи.

— Что ж, и помолчу, а вы идите к рыжей своей распутнице, уже истомилась там, вас дожидаясь. Уж детей хоть нарожайте, а то сгинете в какой-нибудь своей войне, у вас они не переводятся, так хоть детишки на свете останутся.

Волков встал, говорить с монахиней ему не хотелось, а хотел он увидеть Брунхильду. Пошел наверх. Брунхильде были отданы покои Бригитт. Он открыл дверь по-хозяйски, без стука. Первым, что бросилось ему в глаза, был валяющийся на кровати госпожи паж графини. Юный Теодор Бренхофер развалился на перинах и подушках в нижней рубахе, в распоясанных панталонах, в спущенных чулках. Он испугался, увидав кавалера, но с кровати слезть у него ума не хватило. Да, Бригитт была права: сопляк воспринимал кровать графини не иначе, как свою. А сама Брунхильда завалила комнату своей одеждой. Как раз к вечеру из Малендорфа пригнали ее карету и привезли сундуки с ее вещами. Сундуки были открыты, она доставала оттуда платья и, лишь взглянув на них, кидала их на пол в раздражении.

— Ах, на что я его теперь натяну. А сие вовсе одежа для прислуги. А в этом мне куда?.. Как хорошо, братец, что вы пришли. Гардероба-то у меня вовсе нет…

— Выйди, — грубо велел Волков пажу.

Мальчишка, босой, чуть не бегом кинулся из комнаты.

— Чего вы на него? — удивилась графиня. — Зря вы так, он у меня добрее котенка.

— А не из тех ли он котов, что к хозяевам в постели лезут?

— Да хоть и из тех, — с вызовом произнесла графиня. — Всяк он лучше, чем рыжие драные кошки приблудные, что в хозяев своих впиявились да так закогтились, что аж кровь из-под ногтей. — Брунхильда засмеялась с возмущением. — Аж подойти к ним страшно, сразу шипят, шерсть дыбом, того и гляди в драку кинутся.

Но Волкову неохота было препираться, он подошел к ней, провел по щеке рукой, обнял.

— Монашка сказала, что уже через неделю ты можешь родить.

— Дело бабье нехитрое. Немножко молитвы пошепчу, немножко покричу, да и рожу благополучно, коли Богоматерь заступится, — смиренно проговорила Брунхильда.

Совсем, совсем другой была когда-то, он еще помнил ту девочку, что понравилась ему в грязном трактире в забытом захолустье. А теперь — графиня. Волков опять провел рукой по ее щеке, стал трогать живот.

— Старуха говорит — будет сын.

— Молюсь, чтобы так и вышло.

Он не удержался и поцеловал ее в губы. Обнял опять, прижал крепко. Он думал, что заберет у графа поместье Грюнефельде, если понадобится — заберет силой.

— Как дело с горцами закончу, так у графа поместье для тебя и сына заберу.

— Да уж постарайтесь, жить тут с вашей женой и вашей рыжей распутницей я не в силах, так и сдерживаюсь, молюсь целыми днями, чтобы какой-нибудь из этих дряней морду не расцарапать.

Это, кстати, тоже причина найти графине дом. Кавалеру и двух вздорных баб под одной крышей хватало.

А Бригитт и вправду его ждала, сидела в кровати, руки на груди сложены, губки поджаты, смотрит зло — видно, заждалась, — и даже обувь с его ног срывала зло, когда помогала ему раздеваться.

Утром после завтрака прибыл Бруно Фолькоф с дружком своим Михелем Цеберингом. И был мальчишка рад, и весть принес радостную — вместе с полным кошелем денег.

— Вчера после разговора с главами гильдий, что готовы у нас уголь покупать, решил я зайти в дом господина Кёршнера поклониться родственнику, проведать сестру. А господин Кёршнер меня звал к ужину и был очень со мной ласков. А я ему и рассказал про наше дело.

Волков посмотрел на юношу неодобрительно, он не думал, что раскрывать секреты дела богатому купцу было умно, но не перебивал.

— А он мне и говорит: «Вы, друг мой, не торопитесь. Во-первых, не берите у горцев товары, дерево и уголь, под продажу, а сразу купите их по оптовой цене, вот вам уже прибыль». А я говорю: «Хорошо, кабы так, да ведь денег у меня нет, и у дяди нет, вот и берем в долг, на реализацию». Представляете, дядя, господин Кёршнер и говорит: «Я вам дам, сколько вам там надо? Три тысячи талеров на дело? Дам вам сто шесть золотых дукатов, как раз и будет три тысячи серебра. Дам по-родственному, за один процент с оборота». Представляете, дядя! Если у углеторговцев брать уголь по цене предоплаты, так мы сразу семь крейцеров с корзины выигрываем. Я сразу согласился.

Да, это дело было выгодным. Но все равно кавалер не торопился одобрить самоуправство мальчишки. А тот все так же радостно продолжал:

— И это еще не все! После господин Кёршнер говорит: «И как купите товар, как привезете, так сразу ни оружейникам, ни литейщикам свинец и уголь не везите, оптом не отдавайте. Они опту рады, много экономят, а вы — много теряете». Я говорю: «Так у нас есть договоренности», а он: «Мало ли как бывает. Делайте так, как вам выгодно, везите лучше товар мне на склад, найдите приказчика хорошего, возницу с телегой и торгуйте в розницу. Зима на дворе, уголь по пятьдесят крейцеров за корзину до самого конца марта будет, ну а тем, кому вы обещали, так отвезите чуть подешевле, вот и все. А за склады я с вас тоже многого не возьму, как-никак родственники». Дядя, раньше мы на каждой корзине восемь крейцеров чистыми имели, а если делать так, как господин Кёршнер говорит, так все семнадцать будем. Семнадцать на трех тысячах корзин!

Ах, как это было бы хорошо, как славно! Две-три такие сделки — и можно покрыть всю следующую военную кампанию. А она уже не за горами. Старый воин покосился на большой кошель, указал на него пальцем.

— Тут сто шесть дукатов?

— Да, дядя, я пересчитал.

— Делайте, как говорит родственник, — наконец согласился Волов.

— Но я хотел узнать ваше мнение, думаю я, — сомневался юноша, — что купцы и люди из гильдий могут обидеться, если мы поменяем условия сделки.

— Обязательно обидятся и будут злы. Купцы всегда злятся, когда теряют прибыли, но мне плевать, мне нужны деньги на войну, Бруно, слышите, мне нужны деньги на войну. Добудьте эти деньги, дорогой племянник, у меня много-много войн впереди. А с купцами я разберусь, если они станут слишком сильно обижаться.

Мальчик опасливо посмотрел на своего сурового дядю. Он ни секунды не сомневался, что дядя разберется и с купцами, и со всеми другими людьми, если потребуется.

— Начинайте дело, друг мой, — велел кавалер, заканчивая разговор. — Начинайте, пока дороги от весеннего солнца не развезло.

Бруно Фолькоф встал, забрал кошель со стола, поклонился и пошел к выходу. А Волков отметил, что теперь юноша не выглядел мужиком или бродягой, раскошелился мальчишка на приличную одежду, как и велел дядя.

⠀⠀