Подарков было столько, что дворовые устали вино, пиво, масло и мед в подвал спускать. Посуду, серебряную и простую, расставить было некуда, отрезы шелка, бархата, дорогого сукна сложили в большой сундук, так его закрыть потом не смогли. Хлопот вышло много. Тут как раз последние свободные покои для монахини матери Амелии готовили, кровать искали. Хорошо, что монашка была проста, кровать просила малую. Брат Ипполит ей свою уступил. Перенесли также туда комод, зеркало, столик. От перин она отказалась, попросив одеяла. Больше в доме свободных комнат не осталось.

Волков сразу понял, что с этой старой монашкой он еще хлебнет лиха. Только в доме появилась, только за стол села, так сразу свои порядки заводить стала.

— Отчего же у вас постной еды не подают? — говорила она, поджав губы и глядя, как дворовые девки носят на стол блюда с жареной колбасой и бобы в жирной подливе. — Вы никак рыцарь божий?

— Так поста сейчас нет, к чему постное? — нехотя ответил Волков, видя, что Бригитт совсем не хочет отвечать монахине.

— Постное в любое время хорошо, — не успокаивалась мать Амелия.

— Дело мое война, — снова отвечал ей кавалер, — много я на постной еде навоюю? И жена моя беременна, ей тоже постное ни к чему.

— Постное всем полезно, в доме епископа всегда постный стол был. И в пост, и в жирные дни. Там и репа с маслом, и капуста кислая, и просо с постным маслом, и яблоки моченые, и сухие фрукты… — продолжала монахиня.

— Госпожа Ланге, — велел кавалер, не дослушав, — распорядитесь, чтобы впредь на столе было постное: капуста, репа, еще что там…

— Да, господин, — сразу согласилась Бригитт.

Думал он, что на этом все и закончится, да какое там!

— Отчего же вы вино подаете к столу неразбавленное? — тут же продолжала мать Амелия.

— Вино я пью неразбавленное, — ответил кавалер.

— А супруге вашей теперь неразбавленное пить нельзя. Даже пиво ей такое нельзя. — Монахиня с отвращением заглянула в кувшин. — Вон какое оно у вас черное да крепкое. Пиво ей нужно светлое.

— Госпожа Ланге, велите госпоже Эшбахт отныне вино подавать разбавленное, а пиво для нее брать в трактире, оно там как раз для беременных, почти вода, — чтобы не спорить с противной бабой, сказал Волков. Сам же наливал себе этого черного крепкого пива, о котором говорила монахиня.

— Как пожелаете, господин, — отвечала госпожа Ланге.

При этом разговоре сама Элеонора Августа была тиха и кротка, звука не проронила, кушала себе еду скоромную и только поглядывала на разговаривающих. Но Волков уже почувствовал, что с монахиней они сразу общий язык нашли.

А тут, как будто специально, в обеденную залу бочком-бочком, чтобы особо не беспокоить господ, влез тот солдат, что подвизался кучером у Бригитт, и сказал тихонечко:

— Госпожа, коней думаю чистить, сегодня никуда больше не поедете?

Ей бы встать, вывести дурака из залы да дать ему оплеух, чтобы впредь знал, когда можно господ беспокоить. А Бригитт лишь отвечала:

— Чисть, никуда сегодня не поеду.

— Я тогда и карету вашу помою, — отозвался кучер.

Тут Элеонора Августа, что сидела птичкой райской, встрепенулась, перестала есть и спросила у него:

— Какую еще карету ты мыть надумал? Мою? Так у меня есть кучер, он сам ее помоет.

— Нет, не вашу, госпожа, зачем же мне вашу мыть, — пояснил кучер Бригитт. — Карету госпожи Ланге.

— Карету госпожи Ланге? — Элеонора Августа бросила нож на стол. — Карету госпожи Ланге?!

Она посмотрела на Волкова так пристально, что он не решился поднять головы. Так и сидел, уставившись в тарелку. Не дождавшись ответа ни от него, ни от Бригитт, Элеонора Августа вскочила и скорым шагом направилась прочь из залы, за ней последовал кучер Бригитт, бормоча:

— Вашу-то карету ваш кучер помыл уже, я ж про карету госпожи Ланге говорю.

Конечно, Волков, когда дарил карету Бригитт, понимал, что жене это придется не по вкусу, тем не менее надеялся, что она переживет это спокойно. Но по вою, что донесся из прихожей, понял, что ошибся.

Госпожа Эшбахт влетела в столовую залу, указывая пальцем в окно, на улицу.

— Вы эту карету подарили вот этой вот… женщине?

— Госпожа моя, вам я подарил соболей, мало у кого есть такие соболя.

— К дьяволу ваших соболей! — закричала жена так звонко и зло, что монахиня поморщилась, а с кухни стали опять выглядывать любопытные лица прислуги. — К дьяволу ваших соболей! Сколько стоит эта карета? А?

— Эту карету мне подарили консулат и совет города Малена, я не знаю, сколько она стоит, — соврал кавалер.

— И коней вороных? Коней тоже подарили? — допытывалась жена, а сама аж тряслась от возмущения.

— И коней тоже, — продолжал врать кавалер.

— Я… Я!.. — Элеонора Августа ткнула пальцем в госпожу Ланге. — Я, жена ваша перед людьми и Богом, трясусь в кибитке, в которой иной мужик постесняется возить брюкву, а эта… неопределенная женщина ездит в карете, в каких ездят герцогини?!

«О! Вспомнили, что вы жена моя пред людьми и пред Богом?»

— В этой «кибитке» вы ездили, когда еще жили в доме своего отца, и тогда она вам кибиткой не казалась, и ругались вы, когда я просил вас одолжить эту кибитку для госпожи Ланге. Отчего же вы сейчас так шумите, что прислуга со всего дома сбежалась на этот балаган посмотреть? — отвечал Волков недовольно.

Тут Элеонора Августа сжала кулаки, прижала их к глазам и, продолжая рыдать и задевая стулья у стола, кинулась к лестнице и побежала наверх в свои покои. Мать Амелия резко встала и бодро, для своих-то лет, пошла за госпожой Эшбахт.

Волков, мрачный, остался в комнате один с Бригитт. Лишь Мария убирала пустые блюда со стола. Кавалер пил вино, уже и не думая о еде. Он поглядел на госпожу Ланге, и его чуть не передернуло. Та, мало того что спокойно ела колбасу, так еще едва не улыбалась. Волков видел, что красавица силится и силится скрыть улыбку этого злого бабьего самодовольства и превосходства. Ее все устраивало в этой истерике госпожи Эшбахт, она была удовлетворена. Кавалер даже подумал, что всю эту ругань рыжая как-то подстроила, чтобы унизить и позлить Элеонору Августу. И теперь она пожинала плоды, была рада. Так рада, что едва могла это скрывать.

— Отчего вы так счастливы? — спросил кавалер, глядя на красавицу весьма хмуро.

А она, взяв стакан с пивом и отпив из него, заявила ему, как бы промежду прочим:

— А пиво это черное очень крепко, крепче многих иных вин, как бы не запьянеть от него.

— Отчего вы так счастливы? — повторил он, повышая голос. Его злила эта ее манера не отвечать на его вопросы.

— А чего же мне грустить? — ответила Бригитт, обворожительно улыбаясь при этом. — Господин мой мною доволен, так доволен, что дарит мне карету — в таких лишь герцогини ездят. Жена его уже обременена, и теперь господину моему нет нужды спать в ее покоях, теперь господин мой будет спать со мной. Я уже и сама по нему скучаю, жду его каждую ночь. Иной раз проснусь, а на подушке рядом нет лица милого, так я тоскую. И каждый день думаю: вот теперь-то он и придет ко мне. А сегодня уж точно придет мой господин, жена его сегодня видеть не захочет. Чего же мне не быть счастливой?

Говорила она это, держа своими пальцами красивыми красивый бокал. И платье на ней было красиво, и браслет, что подарил кавалер, был на ее руке, и прическа уложена волос к волосу. Вся она была чистая, ни намека на пятнышко, вся свежая, как только что сорванное яблоко, и пахла почти так же — в общем, само очарование. Так хороша, так хороша, что устоять пред ней невозможно. Но Волков устоял, встал и, не сказав ни слова, пошел на двор, рявкнув:

— Эй, кто-нибудь, пошлите за Максимилианом.

Но Максимилиана в старом доме не нашлось, он уехал к отцу, так что Волкову в этот вечер никуда уехать не получилось, и он, посидев с братом Ипполитом за книгами, хоть книги его совсем сейчас не интересовали, все-таки пошел к этой женщине, так как больше ему и некуда было податься в своем доме. Ну не идти же ему было в старый дом к молодым господам, они и так в тесноте жили. А Бригитт уж ждала его, и так она была ласкова с ним и так нежна, что кавалер не пожалел, что пошел к ней.

✥ ✥ ✥ ✥

Праздники, подарки, кареты, беременность жены — все это было радостно и хорошо. На какой-то момент Волков даже про дела денежные позабыл. Подарки из золотых монет хоть на месяц, хоть на два или даже на четыре месяца, но помогли бы ему избавиться от вечных дум про убывающие деньги. А должность первого капитана города Малена так и вовсе тешила его, и не только мыслями о денежном содержании, но и властью и влиянием, что она сулила. Кому теперь будет писать герцог, чтобы город выделил солдат на поимку господина Эшбахта? Ну, разве что письмо его высочество адресует самому господину Эшбахту. Он невольно смеялся, думая об этом.

Он смеялся, а его господа офицеры, наоборот, оставались серьезны. И даже горды тем, что их командиру предложен столь высокий пост. Все они как один готовы были помочь ему в деле улучшения войск города, и, кажется, им не терпелось приступить к делу. И все было бы хорошо, домашние дрязги улеглись бы, когда-нибудь женщины смирились бы со своим положением, и в доме его все, хоть на время, до родов жены, и успокоилось бы. Но было одно, что не давало кавалеру спать спокойно.

Война-то никуда не делась, не ушла, проклятущая. Трижды враг бит и унижен, но это ничего не значило, абсолютно ничего. Противник все еще оставался силен и был зол. Да, Волков и сам становился сильнее, важная городская должность и новые кровные узы значительно усиливали его, давали ему необходимую поддержку, но тягаться с целым кантоном он, конечно, не мог. Все графство Мален не смогло бы соперничать с горным краем, с этим немаленьким государством, что навечно скреплено с другими такими же государствами.

Волков про войну никогда не забывал, попробуй про нее забудь, она так про себя напомнит, что тошно станет. Вот он и помнил. Роху отправил в Ланн, к кузнецу за мушкетами. Очень кавалер надеялся, что тот сделал хотя бы полсотни штук. К тому же велено было Рохе купить пороха и ядер для кулеврин и полукартауны. Пули и картечь, как и весь свинец, тут, в Малене, были дешевы, а вот ядра и порох в Ланне продавали заметно выгоднее. Вот Роха с капитаном Пруффом, что был уже в Ланне, и должны были всего нужного для пушечного боя привезти.

Сам же Волков другим днем, ранним утром, еще досветла, отъехал на юг своих владений вместе с ротмистром Рене. Поехал он к рыбацкой деревне, чтобы посмотреть, как продвигается строительство. Приехал и оказался почти доволен. Сержант Жанзуан по плану, что рисовал ему ротмистр Рене, построил крепкий форт. Строил честно, лес покупал, что мимо сплавляли, и из него на возвышенности над деревней возводил крепкие стены в два человеческих роста. Хорошо окопал их. С налета такой форт нипочем не взять. Солдаты уже стали и обживаться там. Кавалер оставил им одну хорошую лодку из тех, что захватили у горцев, они приспособили ее под рыбалку.

И все бы ничего, но, когда форт был осмотрен, сержант заговорил:

— Господин, людишки мои форт поставили, как вы и распорядились.

— Ну и? — отвечал Волков, чувствуя, что дальше разговор будет неприятен для него.

— От дел люди были оторваны, свои дела побросали, без праздников и выходных ради вас старались, — продолжал Жанзуан.

— Что ж они хотят?

— Серебра, господин, хоть немного серебра. Не зря же люди тут старались, почитай, без малого месяц.

— Немного? Немного — это сколько? — Настроение у кавалера становилось хуже.

— Просят хоть по три монеты.

«По три монеты! По три монеты на брата. А тут их тридцать человек вместе с сержантом и корпоралом. Сто монет вынь им да положь!»

Ему подарили десять дублонов в маленькой серебряной шкатулке, так вот два из них нужно было отдать этим мерзавцам. Форт, конечно, стоял, но два великолепных дублона… Кавалер вздыхал и молчал.

— Думаю, такая плата будет справедливой, — заявил Жанзуан, видя, что Волков не отвечает.

— Дам по два талера на человека, — наконец, ответил кавалер. — Тебе дам четыре, больше не проси, больше нет у меня, я на порох и ядра с мушкетами сегодня две сотни отдал. А впереди весна, скоро эти, — он кивнул в сторону реки, — снова затеют дело.

— Ну, два так два, — согласился Жанзуан без особой радости. — А еще людишки просят разрешение на тот берег наведаться.

— К чему это? — насторожился Волков.

— Бабы надобны, — отвечал сержант. — Без баб тут тоска, вон кругом дикость какая, а мы домишки поставили бы, попа позвали бы для венчания.

— Нет, — сразу и строго отвечал кавалер. — Не думайте даже, потерпите до лета, сами к нам сунутся, мы им врежем и уже потом на их берег сходим, тогда и возьмете себе баб каких захотите, самых красивых и молодых возьмете.

Он осмотрелся. Да, тут и вправду было дико: холодная река, сгнившие лачуги на берегу, заросли кустов. Холодно, мрачно. Но все равно.

— Нет, не злите горца раньше времени. А пару девок я вам пришлю на пару дней, за свой счет пришлю, и пива пришлю черного целую бочку, и пару свиней.

— Что ж, так и скажу людям, — отвечал ему сержант Жанзуан.

Ничего, потерпят до лета. Они солдаты, им не впервой.

Верил ли Волков сам в свои слова о том, что опять врежет горцам? Кавалер не знал. Но вот солдаты и ротмистр Рене, что стояли рядом, должны были верить. Вот он и говорил об этом с такой уверенностью.

…От реки и форта Волков поехал не домой, а к амбарам, там проживали его офицеры. В частности, ротмистр Рене с Терезой. Вот к ней-то кавалер и собирался с радостной, а может и не очень, вестью.

Сестра была ему рада. Жили они с Рене совсем небогато, дом их немногим отличался от дома простого крепостного мужика, который стоял рядом, — того самого мужика с женой, что Волков, помимо земли, дал сестре в приданое. Но все равно, даже назло бедности сестра казалась счастливой, может, потому что была беременной, а может, потому что брат пришел. Она стала спешно собирать на стол, а он уселся к очагу, вытянул по привычке больную ногу и звал к себе племянниц. Ротмистр достал какое-то крепкое вино в кувшине, стал разливать его, а кавалер, во все времена прежде больше привечавший младшую племянницу, на сей раз стал обнимать и гладить по голове старшую. Этим много удивлял и ее, и ротмистра, и сестру.

— Что вы, дядя? — удивленно спрашивала девочка, которая до сих пор не удостаивалась таких его ласк. — Хотите, наверное, знать, как учусь я? Так я хорошо учусь.

— Да, — не без гордости говорила мать. — Брат Ипполит ее нахваливает. Читает она уже бегло и пишет почти чисто. И в языке пращуров уже многое знает. Писание нам по вечерам читает даже.

— То хорошо, — говорил Волков, — то хорошо. — Тянуть он больше с этим делом не хотел и поэтому сказал больше сестре, чем племяннице, но обращаясь при этом к девочке: — Урсула Видль, пришло время вам готовиться к замужеству.

— Что?! — воскликнула его сестра. Она даже руками закрыла себе рот, чтобы не закричать.

— Да, вопрос сей уже решен.

— Ну что ж, — с удивительным спокойствием произнесла девочка, — раз вопрос решен, так, значит, буду готовиться.

— Она же мала еще совсем! — кричала ее мать голосом, полным слез. — Куда же ее замуж?

— Кровь у нее была? — сухо спросил Волков, и сам прекрасно зная о том.

— Была, еще летом была, — отвечала ему сестра, вытирая слезы.

— Значит, уже не мала. И прекратите рыдать, сестра, не за мужика ее отдаем. Будет с серебра до конца дней своих есть.

— И кто же жених? — спросил ротмистр Рене, который, кажется, не слыхал о свадьбе, хоть и был в городе на пирах. Сейчас он вид имел удивленный и растерянный.

— Один из Фейлингов, — отвечал Волков, — третий сын главы дома. Не помню, как его зовут. Вы же знаете Фейлингов, двое братьев состоят при мне.

— О! Это богатая фамилия. Эти два брата привели с собой четырех конных послуживцев, — уважительно говорил ротмистр.

Но сестру это, кажется, не успокаивало, она рыдала, прижимая руки ко рту, но не решалась приблизиться к дочери, которую все еще обнимал дядя. А вот девочка была на удивление спокойна и рассудительна.

— Дядя, раз мой жених из богатых, то и мне нельзя будет в таком платье перед ним показаться.

— Об этом не беспокойтесь, дорогая моя Урсула, — отвечал Волков. — Платья и все остальное, что нужно женщине, у вас будет, даже шуба у вас будет.

— И приданое у меня будет? — спрашивала девочка, которая была в восторге от подобных перспектив.

— Будет приданое, будет, — заверил Волков. — И будет оно такое, что никто не посмеет вас упрекнуть в пустом приданом. Вы получите пять тысяч десятин земли и двух крепостных мужиков помимо скота и помимо перин, скатертей и всего такого.

— Я очень рада, дядя, что вы нашли мне такого жениха, — спокойно говорила девочка, хотя мать ее заливалась слезами.

Тут и маленькая племянница подошла к кавалеру, по-свойски обняла его руку и спросила:

— Дядя, а мне вы тоже найдете жениха?

— Конечно, моя дорогая, — отвечал ей Волков, теперь он обнимал уже двух племянниц. — И тебе я тоже найду жениха.

— Только мне красивого, — попросила маленькая Катарина.

— Лучше богатого, — засмеялся дядя. — Такого, как у Урсулы.

— Нет, мне лучше красивого, — настаивала девочка.

— Хорошо, поищем тебе и красивого, и богатого.

Тем временем мать их продолжала плакать, только теперь она это делала тихо. А ротмистр Рене в одиночку опрокидывал уже второй стакан крепкого вина. Даже не предлагая выпить Волкову.

⠀⠀