— Гильдия печников, каминных мастеров и трубочистов просит вас, господин, принять наше подношение, — говорил важный господин, ставя на стол поднос из серебра.

— Цех пивоваров Восточных ворот просит принять две бочки черного пива, уж поверьте, господин рыцарь, от него вы трезвым не будете, — говорил следующий делегат. — Бочки сюда закатывать не дозволили, они вас ждут на улице перед ратушей.

— Коллегия судейских писцов и адвокатов просит принять наш дар, господин фон Эшбахт. — На столе появляются серебряная тарелка, нож и вилка из серебра.

— Корпорация виноторговцев города Малена просит вас не отказаться от нашего дара, господин кавалер, и принять двадцативедерную бочку десятилетнего ламбрийского вина. И ведерный бочонок отличного генейского бренди.

— Коммуна Вонючей улицы и Гильдия кожевенных дел мастеров просят принять от нас узду, седло и стремена, все это с серебряным чернением. А гильдия перчаточников просит принять в дар по полдюжины лучших перчаток для вас и вашей супруги.

Волков уже устал вставать, даже нога стала ныть, устал кланяться и отвечать на приветствия, а люди всё шли и шли. Уже и бочонок меда ему подарили, и отрез великолепного зеленого шелка, и посуду, и кинжал с позолотой, оружейники принесли протазан великолепной работы и шпоры, тоже позолоченные, две интересные, более длинные аркебузы. В общем, к концу церемонии на столе почти не осталось места. И новые подарки складывали поверх прежних. И их все еще несли. Кажется, гости даже позабыли про печеных телят и окорока в горчице, так и смотрели, что же еще подарит следующая делегация прославленному воину. Последние и самые богатые подарки он получил, разумеется, от купеческих гильдий и от корпорации городских менял и банкиров. Эти господа приносили не вещи и не серебро, эти дарили золото. От одних была маленькая серебряная шкатулка с десятью золотыми дублонами — редкими и ценными деньгами. От других — алая бархатная подушка, на которой лежало двадцать новеньких гульденов. А еще золотой перстень с небывалой красы аметистом, что сулит владельцу долгие лета.

И когда стол уже был завален подарками, и когда Волков уже едва мог встать и поклониться, делегации наконец закончились. Несмотря на усталость, он был доволен и уважением горожан, и ценностью подарков. Да, город Мален богат, раз горожане вот так, без требований и указаний, а лишь по велению души собрали ему подарков на две, да, на две тысячи талеров. Это не считая золота.

А тут еще встал бургомистр и прокричал:

— Консулат и совет города Малена просят господина кавалера принять подарок не только от горожан, но и от города и выйти из ратуши для получения его. Все желающие тоже могут выйти посмотреть.

В зале пошел шум, все стали подниматься из-за столов. Волков взглянул на епископа, а тот никуда не собирался, но ему махнул рукой: ступайте, я посижу тут.

А на улице и так было многолюдно, а тут еще все важные господа проследовали из помещения на площадь, чтобы увидать там роскошную карету с четверкой отлично подобранных вороных коней. В карете были и стекла, и занавески из сукна, и откидная ступенька, и дверцы были с замочными ручками. Бургомистр открыл дверь и показал внутреннее убранство кареты. И всем оно нравилось. На полу войлок, диваны мягкие. В такой карете в любую стужу тепло было. При карете находился и каретный мастер Бихлер. Он был горд, что Волков с ним раскланялся, и от этого сиял.

— Каково? — спрашивал господин Виллегунд у кавалера с таким видом, будто он сам эту карету сделал.

— Великолепно, — отвечал кавалер. — Это великолепно.

И тут же бургомистр добавил тихо:

— Кони не оплачены, ежели желаете их оставить, так придется доплатить двести талеров.

«Двести талеров! Да ты, братец, ополоумел! Кони, конечно, неплохи, но в Вильбурге или Ланне четверка таких коней будет стоить талеров сто пятьдесят, ну, может, сто шестьдесят. Но не двести же!»

— Нет-нет, оставьте коней, — произнес кавалер спокойно. — Кони хороши и как раз подходят к этой карете. Я заплачу за них.

Бургомистр еще демонстрировал всем карету, а Волков немного отошел от него, чтобы встать рядом с госпожою Ланге, которая, как и все другие, была восхищена каретой.

— Как ваши бока, все еще болят? — спросил он негромко.

— Да не болят уже, приходите сегодня, — отвечала красавица и добавляла высокомерно и даже зло: — Коли вам жена, конечно, дозволит.

— Вам нравится карета? — не замечая ее высокомерия, продолжал кавалер.

— Кому же она может не нравиться? — удивилась Бригитт.

— Значит, она ваша.

Она уставилась на него с большим удивлением во взгляде.

— Она ваша, — повторил он таким тоном, как будто дарил ей пустую безделицу вроде медного колечка. — Надеюсь, впредь ваши бока болеть не будут?

Красавица стояла, разинув рот, и не произносила ни слова от изумления. Волков побоялся, что она кинется ему на шею от радости, и поспешил отойти, но сказал перед этим:

— Только сначала пусть художник какой-нибудь изобразит на дверце кареты мой герб.

Госпожа Ланге кивала, соглашаясь, в ее глазах блеснули слезы, но она так и не нашла слов, которые стали бы уместны при таком случае.

А после был бал. Волков попросил Карла Брюнхвальда и других офицеров перевезти его подарки в дом епископа. А пока все дары собирали, на верхних лавках, на которых сидят зрители во время заседания городского совета, стали размещаться музыканты. Столы с едою и вином сдвигались к стенам, чтобы освободить середину ратуши для танцев.

Заиграла музыка, молодежь сразу пошла танцевать, а отцы семейств с бокалами вина стали подходить к центральному столу, чтобы перекинуться парой слов с Волковым, бургомистром или епископом. И как-то так вышло, что вокруг кавалера собралось городское рыцарство и мужи сословия воинского, которые интересовались тем, как Волков воевал с горцами. Они много спрашивали, умно и по делу, как и что он делал для победы, и среди них он увидал землемера Куртца, и еще почтмейстера города Малена, и некоторых других имперских чиновников — тех людей, что происходили из бывших ландскнехтов. И он был им рад, как старым друзьям, и стоял с ними и пил вино, и все им рассказывал. И от вина и от хороших людей вокруг у него становилось на душе хорошо. Еще и оттого, что старые солдаты к нему относятся с большим уважением. Как тут не радоваться, как не возгордиться собой. Это ж вам не богатые бюргеры, не менялы и не банкиры, не юристы и не политики, не знать земельная. То были люди добрые, железом крещеные, кровью причащенные. Такие же, как и он.

К нему приходили гонцы от знатных фамилий, спрашивали: не составит ли он пары в следующем танце для такой-то девицы? Но Волков от людей воинских уходить не хотел, ссылался на ногу больную и на то, что в солдатских лагерях танцам не обучился. Он и про жену беременную позабыл, и про красавицу Бригитт, и на епископа с бургомистром внимания не обращал, только бы с приятными людьми побыть.

Только когда уже стемнело и бал закончился, гости приходили к нему прощаться, а он был весьма пьян. И тогда пришли за кавалером фон Клаузевиц, Максимилиан и Рене и кое-как уговорили его ехать спать. А за ним пошли его такие же пьяные дружки, и они дружно горланили на весь город сальные солдатские песни, пока, наконец, не добрались до дома епископа, где еще долгое время прощались и обнимались. А к Бригитт Волков в эту ночь так и не попал, потому что бестолковый фон Клаузевиц отвел его в комнату его супруги, госпожи фон Эшбахт.

✥ ✥ ✥ ✥

Утром кавалер чувствовал себя не очень хорошо, долго лежал не вставая, нога гудела от вчерашнего. Лежал, хотя дел было много.

Рене и Роха повели солдат в Эшбахт, Брюнхвальд нанимал телеги, так как подарков оказалось столько, что унести их не было никакой возможности. Одних бочек с пивом, медом, оливковым и топленым маслом и с вином насчитывалось девять. И всякой мелочи еще на три подводы. А тут пришел человек от бургомистра, чтобы произвести расчет за карету и коней. Также он принес письмо, в котором говорилось, что бургомистр в течение недели подготовит для Волкова контракт на должность первого капитана и брачный договор для его племянницы. После ухода посыльного ему пришлось говорить с матерью Амелией. То была пожилая уже монахиня, типичная монахиня с постным лицом и четками в узловатых пальцах, строгая и нудная. Сразу начала она с того, что муж должен… Должен то, должен это… В общем, должен беречь и любить свою беременную жену и быть с ней ласковым. Да-да. Волков на все это соглашался. Действительно, эта беременность была для него очень важна. И он приготовился мириться с дурным духом жены, с ее глупыми слезами, с тазом, что стоит у кровати с ее стороны, и со всем остальным. В общем, несмотря на недомогание и на то, что он еще не завтракал и даже не мылся, ему пришлось заниматься делами.

Разными делами. Никто не знал, куда поутру уехала Бригитт в новой карете. И главное, с кем, ведь кучера у нее не было. Кавалер послал Максимилиана ее разыскать.

Пообедав с епископом, он тепло с ним прощался. Святой отец говорил с Волковым так, как говорят с сыном. И под конец, когда уже прощались, напомнил ему:

— Езжай к себе, сын мой, молись Богу и готовься к новой войне. Готовься и ни о чем не волнуйся. И главное, помни, чтобы бес разочарования не рвал тебе душу, не позволяй бесу обольщения в ней селиться.

— Я буду помнить о том, святой отец, — обещал Волков, целуя руку старика.

Также ему руку целовала и Элеонора Августа, бледная и серьезная. Повезло еще и храбрецу Бертье: он находился как раз рядом и тоже был благословлен епископом.

Элеонора Августа и новая ее компаньонка мать Амелия поехали в карете вперед, при них господа Гренер, братья Фейлинги, фон Клаузевиц и прочие люди. Сам же кавалер у южных ворот остановился дождаться Брюнхвальда с телегами, в которых были все его подарки, что не могли уместиться в кошелек. А заодно он пытался понять, куда делись госпожа Ланге с каретой и Максимилиан, который поехал ее искать. А пока он, и Увалень, и Бертье пошли в трактир, что был недалеко от ворот. Не успели они выпить и по кружке пива, как солдат из людей Бертье вбежал и сообщил, что к воротам приехала как раз та карета с гербом, что кавалер искал.

Карета с гербом? Волков поспешил встать и пошел на улицу глянуть, что там за карета и что на ней за герб, обещая солдату неприятности, если он поднял его с места зря.

Но солдат поднял его не зря. То была карета госпожи Ланге, а на дверцах кареты красовался его, Волкова, черный ворон с факелом в когтях, а по борту кареты шли белые и голубые квадраты в шахматном порядке.

Бригитт улыбалась ему, опустив стекло.

— Так вы хотели красить карету?

Нет, не так, он бы велел красить ее скромнее, но раз уж она так покрасила, то пусть так и будет.

— Вы сделали лучше, чем я смог бы придумать, — отвечал Волков. — Но откуда у вас деньги, откуда у вас кучер?

— Деньги? — Она презрительно усмехнулась. — Вы же сами мне их не раз давали, а кучер нашелся из солдат господина Брюнхвальда. Он крепкий и надежный, может, возьмете его на содержание?

— Я подумаю, — отвечал Волков холодно, разглядывая кучера.

У кавалера и так расходов было много больше, чем доходов, брать еще одного человека на жалование ему очень не хотелось, несмотря на все вчерашние подарки.

— Садитесь же ко мне, — продолжала Бригитт, распахивая дверцу кареты, — попробуйте, как мягки тут диваны. И как тут тепло.

В карету? Ему? Чтобы прослыть изнеженным? Или старым? Враги будут рады узнать, что он стал ездить в карете, презрев коня. Карета — это верный признак того, что человек состарился.

— Благодарю вас, госпожа Ланге, — отвечал Волков, — но мужчине не пристала та изнеженность, что позволительна женщинам. У меня для дороги есть конь.

— Ну, как хотите, только потом у вас опять будет болеть нога от холода и седла, — сказала Бригитт с сожалением.

Но Увалень уже помогал Волкову сесть в седло. Максимилиана и Карла Брюнхвальда с телегами они ждать не стали и поехали в Эшбахт вслед за каретой Элеоноры Августы.

Чуть отъехали от города, так подул ветер. И был он злой и резкий, дул с северо-востока и как раз в больную ногу. А еще принес он колючий снег, что больше походил на мелкий лед. Конечно же, нога стала сразу ныть, а ведь впереди была еще вся дорога до дома, полдня в седле. Кавалер и шубу снял короткую свою, надел из запасов стеганку — она почти до колен была. Именно что почти, у него как раз чуть выше колена крутило и в голень ниже колена боль отдавала. Час еще в седле промучился он и сдался.

— Госпожа Ланге, — он постучал костяшками пальцев в стекло, — найдется у вас место для меня?

— Ну наконец-то одумались, — сразу оживилась Бригитт, — образумились, а то куражились, гарцевали перед молодыми, а к чему? Что, заболела нога? — В ее вопросе прекрасно слышались и забота, и тревога. Она отворила дверцу. — Идите сюда, идите.

Волков бросил поводья Увальню, поморщился, но влез в карету. Завалился на диван напротив Бригитт, вытянул ногу. Уф, как тут было хорошо, как тепло. И намека на сухой и холодный ветер нет.

А госпожа Ланге вдруг пересела к нему, помогла развязать завязки стеганки, а потом взяла его руку в свои.

— Вы уж простите меня, — сказал он.

— За что же? За то, что раньше мне такой кареты не дарили? — улыбалась рыжеволосая красавица.

— Да нет же, за то, что не пришел вчера к вам, как обещал.

— А я знала, что не придете вы, — сказала она.

— Знали? Откуда?

— Как увидала, что на балу вы стакан за стаканом со своими городскими дружками опрокидываете, так и поняла, что ждать вас не следует. Еще и последний танец не начался, а вы уже пьяны были.

Он повалился головой к ней на колени, как на подушку, а она стала его волосы гладить, пальчиками своими изящными по его шрамам проводить.

— Господи, я раньше и не видала, а у вас вся голова иссечена. Вот этот шрам откуда?

— Этот, кажется, от ведьмы и ее банды в Хоккенхайме достался.

— Наверное, больно было?

— Да нет, когда дерешься, больно не бывает.

— Неужто?

— Да. Почти никогда. В тот раз точно не было.

— А потом было?

— Потом? — Он попытался вспомнить. — Нет, не было. Кажется, не было. Не помню.

— А этот откуда? — Теперь она провела по его лбу.

— Этот — при осаде одного города болт пробил шлем и застрял в голове.

— Больно было?

— Нет, тогда точно было не до того. Снял шлем, вытащил наконечник да снова надел, вот и все.

— А этот шрам от чего?

— На шее — это недавно на реке получил от горцев.

— Нет, не на шее, на шее я помню, как он появился, — говорила она и трогала его голову, — на левом виске.

— На левом виске? — Кавалер попытался вспомнить и не смог. — Нет, не помню.

— Как же так? — удивилась она. — Вас били, а вы и не помните?

— Не помню, меня же бьют почти с детства, разве все упомнишь?

А Бригитт тут наклонилась к нему и поцеловала в висок. А сама так и продолжала гладить его по старым ранам да по волосам. А у него от тепла и ее доброты нога болеть перестала. Карета — это не в седле мучиться.

⠀⠀