Сыч был хитер, не знал кавалер второго такого же. Он и пошел к каменотесу, взяв с собой мешок с хлебами и сыром и кувшин с вином. Волков и еще десяток солдат остались позади, не пошли, чтобы не пугать. Ждали, пока долго и настойчиво Сыч колотил в ворота дома. Наконец кто-то откликнулся из-за ворот, и теперь Сыч стал долго с кем-то разговаривать. А кавалер с солдатами ждали. Но у Сыча не получалось, ворота ему никто не отпирал, наконец он плюнул с досады и пошел к Волкову.

— Ну? — спросил тот.

— Не открывает, паскуда, боится. Собратом меня называл, а сам не отворяет. Говорит: Скажи «слово», собрат. Какое ему еще слово?

— Скажи ему «соло скриптум» и назови его собратом.

— Чего сказать? — переспросил Сыч.

— «Соло скриптум»^[20] — клич еретиков, — объяснил кавалер, — и зовут они себя собратьями или сотоварищами.

— Экселенц, откуда вы все это знаете? — удивился Сыч.

— Я с ними девять лет воевал, чего ж мне не знать, — холодно ответил Волков, — иди уже давай, вытащи его мне сюда.

— Сейчас, экселенц, — обещал Сыч и пошел, приговаривая, — «соло скриптум», собрат, «соло скриптум».

Но и после этого ворота Сычу не открыли, Волкову надоело ждать.

— Сержант, — приказал он солдату в рыцарском шлеме, — ищи, чем дверь ломать.

✠

Еретик был худ, изможден, зарос щетиной, стоял, исподлобья глядел на солдат. И молчал, а вот баба его выла, и четыре исхудавшие дочери тоже скулили беспрестанно.

— Прекратите, — велел кавалер, — никого не убьем, никого не тронем, если поможете попасть в цитадель. Еще хлеба дадим. Сыч.

Сыч тут же раскрыл мешок, стал показывать хлеб и сыр, потряс кувшином:

— А тут вино.

Еретик молчал. А баба его перестала выть, как будто выключили ее, поглядела на хлеб и заговорила:

— А вода есть у вас?

— Все есть, все, — заверил Сыч. — И вода хорошая, и масло, и бобы, и солонина. И все дадим вам, красавиц своих покормите, ежели расскажете, как попасть в цитадель. Ну? Чего молчишь-то, безбожник? Дать твоим детям хлеба? Я дам, скажи, как попасть в цитадель.

— Известно как, — наконец ответил мужик мрачно, — есть южные ворота, есть северные, идите и заходите.

Сказано это было если не с вызовом, то уж точно с неприязнью. Не дожидаясь приказа, Сыч коротко, без замаха, ударил мужика в правую часть брюха. Тот сразу повалился на землю, а баба и девки снова завыли.

— Ты бы лучше не грубил, — ласково посоветовал Сыч, присев на корточки рядом с мужиком, — мой господин грубость не любит. Велит тебя и бабу твою на воротах повесить — я повешу. А девок твоих заберем, скучно солдатам в лагере, вино есть, а девок нету. Так что, милок, ты лучше спесь свою еретиковскую при себе держи. Ну так что, скажешь, как в цитадель пройти можно, если ворота закрыты? А мы хлеба тебе, девицам твоим дадим.

Мужик сел на землю, приходил в себя после удара, кряхтел и наконец произнес:

— От вас, папистов, хлеб взять — что душу сатане заложить.

— Да уж ты… — начал Сыч.

Волков видел таких уже не раз, видел, как пытали еретиков и огнем, и железом, и все равно они не отрекались от ереси. И он сказал Сычу:

— Оставь его, разговоры с ними — пустое. Вешай на воротах. Девок в лагерь.

И тут вскочила баба, подбежала к кавалеру, упала рядом на пол, схватила его за сапог, заговорила с жаром:

— Господин, умоляю, не казните его, он человек смирный, незлобивый, только верует сильно, верует он, вот и противится, а в город есть дорога, я вам ее покажу.

Кавалер смотрел на нее, поигрывая уздечкой, и спросил:

— В какой город?

— Вы его цитаделью называете, а мы городом, — торопясь говорила женщина, — дорога под землей есть, от старой ратуши до самой реки идет, за стеной выходит. Ею контрабандисты пользовались, соль в город возили, так бургомистр велел ее заложить, и он, — она указала на мужа, — с отцом его и закладывали. Не казните его, прошу вас, господин.

Она продолжала крепко держать кавалера за сапог, а Волков думал, поглядывая то на женщину, то на мужика, то на их дочерей. Казалось, что удача улыбается ему, но он боялся поверить в это. Наконец он произнес:

— Сержант, бабу и девок в лагерь, пусть покормят их и не обижают, а ты, — теперь он говорил еретику, — покажешь, где ваша старая ратуша и где ход.

— И не вздумай злить господина, — шипела баба со злостью и даже щипала своего мужа, — покажи все, иначе нам худо будет.

— Уйди, дура, — тихо отбивался мужик, пытаясь встать, — уйди, я сказал.

Сыч помог ему встать, отдал мешок с едой женщине и спросил:

— Ну, куда идти, где ваша старая ратуша?

— На север вдоль канала, — нехотя ответил еретик, — а как до собора Святого Петра дойдете, так налево поворачивайте. Так и дойдете, авось не перепутаете.

— Иди давай, — велел Сыч и с силой толкнул его в спину и дал ему по башке, — покажешь все нам сам, и ратушу, и ход.

Один из солдат повел женщину и девочек в лагерь, остальные двинулись за еретиком к ратуше.

✠

Ратуша стояла на красивой площади и действительно была старой, грузное здание из некогда красного кирпича казалось черным. У здания были большие ворота, видимо, когда-то оно служило еще и складом, и казначейством, и городским арсеналом, а может, и первой тюрьмой.

— Ну, — сказал кавалер еретику, — открывай, показывай, где ход.

— Ход я вам покажу, да только замурован он, — нехотя отвечал тот.

— Ну, так ты ж нам его размуруешь, — ласково уговаривал Сыч, держа мужика за шкирку, — размуруешь ведь?

— Мне помощники надобны будут, — отвечал еретик невесело, — инструмент опять же.

— Все тебе будет, — обещал Сыч, — ты давай ворота открывай пока, показывай, где ход, а уж с помощниками и инструментом мы поможем.

✠

Ворота старые, но еще крепкие, на них были петли под замки, но замков не оказалось. Еретик приналег на одну створку, потянул, та без скрипа, но с трудом пошла, еретик пыхтел. Упирался, а Сыч, стоявший рядом, менялся в лице, он видел что-то, от чего бледнел и пятился от ворот. У солдат, что стояли рядом с ним, тоже округлялись глаза, они стали неистово осенять себя святым знамением, забубнили молитвы. Волков не понимал, что происходит, просто наблюдал за происходящим. И тут еретик отворил створку ворот и сам увидал то, на что глядели Сыч и солдаты.

Мужик сначала скрючился, как от боли, потом вылупил глаза и, заорав «Господи, да свершится воля твоя!», кинулся бежать. Бежал он мимо кавалера, который, вытащив сапог из стремени, толкнул им еретика, и тот кубарем полетел по мостовой. Затих, лежал, истово молился.

Кавалер решил узнать, что ж такого страшного в ратуше, и чуть тронул шпорами коня. Конь сделал несколько шагов.

В ратуше стояли люди. Худые, изможденные, в драном платье, босые. Все они оказались покрыты язвами, у многих почернели пальцы, у всех были бубоны на разных частях тела, многие из которых полопались, наружу вытекал черный, вонючий гной. А глаза у людей серые, как в дымке, так что и зрачков почти не разобрать в них.

— Мертвяки, — сказал кто-то рядом с кавалером. Кавалер оглянулся, подле него стоял немолодой солдат, он продолжал: — Мы ж с вами ночью таких рубили, господин.

Солдат был прав, Волков узнал их по запаху гноя и тухлятины.

— Как тебя звать? — спросил он у солдата.

— Гюнтер, господин.

— Возьми трех человек, Гюнтер, и начинай ломать вон тот забор.

— Хорошо, господин, а не скажете, зачем?

— Скажу, нам нужны дрова, я сожгу этих бедолаг. Негоже мертвым ходить среди живых, Гюнтер, даже ночью.

— Истинно так, господин, — согласился солдат.

— Сержант, пошли кого-нибудь к капитану, пусть приведет еще десять человек, могут понадобиться. А еще рукавицы, уксус и крючья пусть принесут, — произнес кавалер, не отрывая глаз от стоявших неподвижно мертвецов.

✠

Вскоре Пруфф привел людей, и они стали собирать мебель по пустым домам, разобрали забор, затем крюками принялись валить наземь и стаскивать мертвяков на костер. Дело было непростое, тяжелое, грязное и страшное. И тут ко двору пришелся брат Семион, которого капитан догадался привести с собой. Он беспрерывно читал заупокойные молитвы и подбадривал солдат, говоря им, что они делают важное дело. А заодно он клеймил еретиков, поглядывая на местного каменотеса:

— Вот, дети мои, глазами своими видите вы, до чего доводит ересь. Неупокоенные не находят себе места даже после смерти. Предались они ереси, отрицая Бога истинного и Матерь Церковь нашу. Как они отринули Господа нашего при жизни, так и Господь отвергает их после смерти и не дарит им упокоения. Господи, прими души детей твоих заблудших. Уверовали они лжепастырям своим, поверили слову каверзному, в темень шли, презрев путь светлый и истинный, помолимся, дети мои.

Волков не поленился слезть с лошади, сложил руки, прочел короткую молитву, осенил себя святым знамением. Солдаты тоже останавливались, молились, осеняли себя и после этого принимались вновь цеплять трупы крючьями и волочь их к костру, с трудом затаскивая на дрова.

А брат Семион, стоя рядом с еретиком, продолжал, да так, чтобы тот был вовлечен в разговор:

— Видишь, что случается с отринувшими Господа, нет покоя им ни в царстве живых, ни в царстве мертвых.

Еретик сидел на земле, усердно молясь и глядя на происходящий ужас. Услышав слова монаха, он пробурчал:

— Так у нас в городе собратьев лишь каждый пятый, а все остальные ваши паписты. Считай, вы своих упокаиваете.

Но таким доводом брата Семиона было не взять, он только усмехнулся в ответ и произнес:

— И поделом братьям нашим, коли не уберегли город свой от ереси, так и разделят участь еретиков. В славном городе Ланне чума была, а еретиков не нашлось, оттого и не бродили мертвецы богомерзкие по улицам Ланна. Оттого и благолепие на улицах Ланна, и колокольный звон по утрам, а у вас мерзость и прах на улицах.

Еретику и ответить было нечего, он стал молиться еще истовее.

Кавалер отошел от них, заглянул внутрь ратуши, трупов там уже не было.

— Все вроде? — произнес он.

— Все, господин рыцарь, — отвечал ему Пруфф, — сорок два мертвеца.

Волков глянул на костер, солдаты закинуть наверх трупы уже не могли, сажали и укладывали вокруг.

— Мало дров, найдите еще, — приказал кавалер капитану и крикнул каменотесу: — Все, не бойся, еретик, ратуша очищена, показывай, где ход.

Еретик, зажимая нос и стараясь не дышать часто, указал в темном углу у восточной стены на четыре ступени, что шли вниз и упирались в стену. Вокруг был старый кирпич, а эта стена состояла из крепкого камня.

— На совесть делали, — заметил Волков, трогая камни и морщась от вони.

— Бургомистр велел делать хорошо, чтобы было тяжко ломать контрабандистам, — нехотя ответил каменотес. — За этой стеной еще перемычка посередке хода, да еще одна стенка у самой реки. Но вам их ломать нет нужды, как эту сломаем, так все, дальше у перемычки свод поломать — и вы в городе.

— К вечеру управишься?

— Нипочем не уложиться до вечера, кладка три камня, отец клал, киркой да ломом работать и работать.

— Людей в помощь дам.

— Это хорошо, пара людей не помешает, да ход-то узкий, тут двоим не размахнуться, по очереди ковырять будем, и то только к обеду назавтра пробьем.

— Начинай.

✠

Кирка бьет камень, кирка бьет камень, кирка бьет камень. Летит пыль и осколки. Пыль и осколки.

Сидеть и смотреть, как люди ломают стену, у Волкова не было сил. Он поглядывал на солдат. Те, видя его взгляд, отводили глаза. А он кожей спины чувствовал, что солдаты в шаге от неповиновения. В шаге от мятежа. Не будь он так тверд, они давно бы ушли из города. А сейчас кавалер не чувствовал уверенности даже в своих людях, теперь ему приходилось контролировать всех.

— Поп, — сказал он отцу Семиону, — следи за ними, не давай им лениться ни минуты, мне нужно, чтобы они пробили стену, и чем раньше — тем лучше. И пусть сожгут мертвяков как следует, чтобы ни ног, ни рук на улице не валялось.

Отец Семион смиренно склонил голову и молитвенно сложил ладони в знак повиновения:

— Буду призывать Господа в помощь.

— Да уж призови, если хочешь, чтобы мы выбрались отсюда живыми.

У Ёгана рана чуть воспалилась, брат Ипполит обработал ее и сказал кавалеру, чтобы тот не беспокоил слугу хоть один день. Волков согласился, но пришло время ехать за водой. Вернее, воды хватило бы до утра, но тревога не покидала кавалера, он хотел знать, что делать дальше, что даст ему ход в цитадель, не придется ли там драться с людьми Брюнхвальда. И поэтому ему нужно было поговорить с Агнес.

Он взял с собой четырех солдат, больше не получилось, слишком много людей с капитаном Пруффом оказались заняты у ратуши, а еще требовалось оставить людей с Рохой в лагере.

Так и поехали: подвода с двумя бочками, четверо невеселых солдат и он. Кавалер надеялся, что на этот раз никто его не встретит засадой.

Когда выехали из города, он отправил своих людей с бочками к реке, сам же поехал к заставе, где попросил солдат позвать из лагеря госпожу Агнес.

Ждать пришлось недолго, девочка, наверное, бежала к нему и шар несла в синем бархатном мешке. Приблизилась, кинулась к нему на грудь, так что щеку чуть поцарапала о наплечник.

— Господин, уж и не ведала, увижу ли вас, — чуть не со слезами говорила она. — И сны снились недобрые.

— Ты ко мне сильно-то не жмись, я из чумы выбрался, не дай бог язва от меня к тебе шагнет. — Он отстранил ее от себя. — Ну, как вы там, нет ли нужды в чем?

— Нет, нету нужды, рыцарь фон Пиллен добрый. Все нам дает, — она чуть понизила голос, словно кто-то мог их услышать, хотя они были одни, — ночью проснулась я от кошмара, мертвецы мне снились, по Рютте, прямо по дороге гуляли. И вас спрашивали у всех проходящих, и ко мне подходили. Тоже спросили, где, мол, твой господин. Святые Угодники, — она осенила себя крестным знамением, — ну, так проснулась, ночь вокруг, солдаты говорят у костра, а Хильды рядом нет. По нужде пошла, думаю, да нет, не по нужде, рыцарь велел нам в шатер таз принести для надобностей. Я лежала долго, ждала, а она так и не пришла. Я под утро заснула, а утром она явилась. Я говорю, где, мол, была. А она: тебе что за дело. А сама спать легла. А я знаю, господин, она у него была, у рыцаря. Он от нее млеет, за столом сидел, так вино ей сам подливал, не ленился встать, лакея не звал. И смотрел на нее и смотрел, как дурень на красную рубаху. Рот раззявит и сидит дурак дураком, улыбается.

— Значит, у рыцаря она была, — улыбнулся Волков.

— Ну, не с солдатами миловалась, у рыцаря. Шалава она. Вам не пара. Хотя и добрая.

— Бог с ней, не до нее мне сейчас. Ты молодец, предупредила меня в прошлый раз, беду отвела. Как знала.

Он хотел погладить девочку по голове, но, вспомнив про чуму, отдернул руку:

— Ты давай еще в шар глянь, что меня ждет, как мне в цитадель попасть и как мощи из города вывезти? Мне все нужно знать, люди мои ненадежны.

— Сейчас гляну, только отойдем к реке. Мне раздеться нужно. А люди ваши ненавидят вас и зло замышляют, но боятся вас, я еще вчера это знала, да забыла сказать.

Она снова сидела на берегу реки, голая и отрешенная. Мерзла, но, как и всегда, улыбалась. Долго смотреть в шар на этот раз Агнес не смогла. Вскоре откинула его небрежно, а сама повалилась на одежду усталая. Легла на бок лицом к господину. Глаза закрыты, зажмурены крепко, а она их трет руками. Волков прикрыл наготу девочки платьем и стал ждать, пока она перестанет тереть глаза. Наконец, не выдержав, он спросил:

— Ну, видала что-нибудь?

— Немного, — тихо ответила девочка. — Беда вас ждет. Совсем рядом она. Говорю, люди ваши замышляют каверзу против вас.

Она говорила медленно, не открывая глаз. Словно засыпала.

— И белый человек вас ждет, снова убивать думает, вы ему бед много сделали, а люди ваши вам не помощники. Они хотят, чтоб вас убили. Опостылели вы им. Они и сами думают вас убить, да боятся. Нет, не осмелятся. А белый человек не боится. Злится он сильно на вас. Да, серчает за то, что порушили вы его дело.

— Серчает? И что за дело я порушил? И как?

— Не знаю. Не видела.

— А он, случаем, не монах, что с нами шел? — спросил кавалер, думая об отце Семионе.

— Нет, монахов-отцов он ненавидит люто, как и вас. И он местный, дом у него тут.

Она замолчала, села. Стала надевать нижнюю рубаху. А лицо Агнес было бледным, руки слабыми. Нелегко ей давалась работа с шаром. Она накинула рубаху, встала и, грустно глянув на Волкова, произнесла:

— Не ходили бы вы туда, господин. В прошлый раз вас ваши люди уберегли, а сейчас они не помогут. Не ходите, — она вдруг прикоснулась к его щеке рукой, — богатств у вас много, люди верные есть, что вы там ищете, зачем Бога дразните?

— Обещал я, — коротко ответил кавалер, вставая с травы. — Надо мне.

— Все гордыня ваша неуемная, а гордыня — грех, — заговорила девочка с раздражением и тут же смягчилась. — Не ходите, господин.

— Где он меня убивать хочет? — спросил Волков.

— Не знаю, — зло ответила Агнес, — где найдет место удобное.

— А как мне его найти, знаешь, пока он меня не нашел?

— Не знаю. — Она стала обуваться. Говорила нехотя: — Знаю, что ежели не убьет вас скоро, то вы его найдете, на него серебро укажет.

— Что за серебро?

— Деньги, — заорала она, — коли живы останетесь, то деньги найдете, а деньги на него и укажут!

— Ну вот, — он усмехнулся, обнял ее за плечи, — а ты говоришь уходить, а я в городе еще и деньги найду. Ну где ты видела солдат, что бросят деньги?

Она молча вырвалась, стала прятать шар в мешок, раздраженная, на Волкова даже не глядела. Пошла в лагерь, но остановилась, сказала зло:

— Ступайте, сгинете — так я по вам панихидку закажу.

— Если сгину, держись Брунхильды, она себе кусок хлеба добудет. И тебя прокормит.

На коня садиться не стал, нога болела, боялся еще больше растревожить, повел в поводу вдоль реки туда, где оставил подводу с бочками, которые уже, наверное, солдаты заполнили водой.

Но бочки оказались пусты. Стояли на телеге, и ни единого человека рядом не оказалось. Как не было их и лошади. Лошадь выпрягли. Волков стал искать следы схватки, думал, на солдат напали, но ничего не нашел. Было тихо, река да лесок, да холодное небо с облаками. Остановился, огляделся и понял. Никакой схватки не было, никто на его людей не нападал, они сбежали. Прихватив лошадь. Вдоль реки, по бережку можно было пройти мимо заставы. Так они и сделали. Ярослав Волков некогда, а ныне Иероним Фолькоф, рыцарь Божий, устало сел на подводу, выпустил из рук уздечку. Конь-красавец тут же начал щипать не яркую уже, осеннюю траву. А сам рыцарь погрузился в грустные размышления. Хотел ногу размять больную, да под доспехом разве разомнешь. И стал он думать: а нужно ли ему все это, этот город, эти мощи, эти звания и почести, герб и достоинство, и бесконечное напряжение, связанное со всем этим. Может, сесть на коня, забрать женщин из лагеря курфюрста и поехать с ними на юг, через страну свирепых горцев, в тот край, где солнце и море и где в пьяном веселье и в жарких ночных объятиях, в схватках и грабежах он провел свои лучшие годы. Свою молодость.

Нет, все эти мысли были лишь развлечением, несбыточными мечтами, потому что не мог Волков так, не умел. Он знал, что посидит вот так немного, помечтает, а потом сядет на коня и поедет в чумной город, к своим людям. И в городе в этом, может, и сгинет, но уж точно от своего не отступит. Не отступит.

— Иди сюда, — позвал он коня, вставая с телеги.

Конь не хотел идти, упрямился, отошел на пару шагов и снова стал траву щипать. Не хотелось коню идти к своему хозяину.

— Упрямишься, дурак, — говорил кавалер, — своевольничаешь, повторяю, сюда иди.

Конь опять отошел да еще поглядел при этом нагло.

— Ишь ты, скотина какая, — Волков сделал шаг и поймал коня за узду, — балуешь, смотри у меня. Доиграешься. Что, в город идти нет желания?

Он вставил ногу в стремя и сел в седло:

— Не бойся, даст Бог, выйдем оттуда живыми. Найду тебе отличную кобылу. А не выйдем… Ну, значит, на роду так написано.

Он тронул коня шпорами, и скакун нехотя, шагом, пошел к воротам. А телегу с бочками кавалер думал забрать на следующий день.

В городе было тихо, ветерок выдул запах гнили с улиц, только все равно было страшно, страшно, когда кроме чаек да ворон нет никого. Зато в таком городе хорошо и далеко слышно, и конь его услышал что-то, ушами повел, стал головой трясти. Уздой звенеть.

А Волков стал вглядываться в улицы.

Волков узнал доктора сразу, хотя у того вместо модной шляпы на голове была грязная тряпка. Утти обмотал ею голову так, что кроме тряпки было видно одну маску. Доктор стоял посреди улицы, опирался на большую косу с крепким древком, какой мужики косят сено, только лезвие было разогнуто, и коса больше походила на гвизарму. Он был один. Но кавалер не сомневался, что в одиночку чумной доктор не осмелился бы вот так, без доспеха, встать на пути конного опытного воина в полном облачении. Поэтому Волков остановил коня и огляделся. Мест для засады было предостаточно, любой пустой дом, любые запертые ворота могли скрывать помощников доктора.

— Что ты встал, поганец, — заверещал доктор пронзительно и противно, — неужто такой храбрец, как ты, испугался? А? Ры-ы-ы-ыцарь?

Кавалер не отвечал, оглядывался, ища подвоха.

— Пожег моих людишек сегодня у ратуши и думал, что тебе это сойдет с ру-у-у-у-ук? — подвывал Утти. — Не сойде-е-е-ет, не сойде-е-о-о-о-от.

— Поганец — это тот, кто водит по ночам мертвецов, — крикнул Волков, — а я рыцарь Божий! Тот, кто их упокоил. И еще мне интересно, что за имя у тебя такое — Утти, горцы так свиней подзывают.

— Сам ты свинья, — завизжал доктор и чуть не подпрыгнул, — и горцы твои свиньи! Ры-ы-ыцарь Божий, Рыцааарь Божий, а имя мое было ван дер Уттервинден. Только местная чернь и такие дуболомы, как ты, его выговорить не могли.

— Было? Что значит было? — спросил кавалер.

— Ничего, тебе, дураку, не понять, — злился доктор.

— А, так ты из Низких земель, из еретиков, значит, — сказал Волков и еще раз обернулся. — Поэтому с мертвяками водишься.

Кавалер все оглядывался.

За спиной улица была пустынна. Значит, в засаду он еще не заехал.

— С мертвя-я-яка-а-ами водишься, — противно передразнил его доктор, — не вожусь я с ними, а повелеваю ими, я себе их еще наберу, скоро и тобой стану повелевать. Будешь, будешь плясать мне, а глаза твои сделаются белесы, как пес примешься за мной бегать. Песик, песик, гав-гав, иди, дам хлебушка, иди… И сапогом тебя, сапогом…

— А где шляпа твоя, припадочный? — крикнул солдат с издевкой. — Вчера ночью, когда ты на крыше орал, на тебе шляпа была, а потом вдруг перестал орать, да с крыши слетел, шляпу-то там потерял?

Эта простая фраза вывела доктора из себя, он заорал так, что и в шлеме с подшлемником рыцарю уши резануло:

— Болваны, болваны, бейте его, бейте, — и сам двинулся на кавалера, — за все сейчас получишь, и за припадочного, и за шляпу мою. Убивайте его, дураки, рубите-режьте его.

Волков огляделся и увидел возле себя тех крепких болванов, которые следовали за доктором в первую их встречу. Серые, огромные, мускулистые, вышли из-за ближайших приоткрытых ворот. Только в портках и фартуках, босые, глаза безумцев с серой поволокой. Один нес простой и большой мясницкий топор, а у другого был настоящий люцернский молот на крепком древке в рост человека, только без пики. Удобная вещь и быка забить, и доспех пробить. И были дураки близко.

Ждать, пока они применят свои орудия, Волков не собирался, он дал шпоры коню и резко потянул повод вправо. Конь был великолепен, окажись под ним земля, унес бы хозяина от врагов за одно мгновение. Но в богатом городе Фёренбурге, да на главных улицах, земли нет. И заскользили подковы на сильных задних ногах по камням, высекая искры, и не рванул конь в галоп, а едва устоял, чтобы не упасть. Уж слишком резво седок дал шпоры. А пока конь выравнивался, пока сделал первый шаг, чтобы устремиться в галоп, тот дурак, что был с молотом, подошел и замахнулся из-за головы, по-крестьянски, со всей своей могучей силы. Будь кавалер к нему лицом, Волков бы играючи отвел этот удар, перевел бы его в землю. Но он сидел левым боком, почти спиной к нападающему и, видя замах, все, что он смог сделать, — это упасть на шею коню, надеясь, что дурак не попадет по нему. Дурак по нему и не попал, а попал коню по крупу.

«Твари, — обозленно подумал кавалер, — они же мне коня уродуют. Какого черта я взял его сюда? Мог и на мерине ездить».

А конь, разозленный болью, сначала вскинулся на дыбы, заржал зло и, увидев второго дурака, того, что был с топором, принял его на две задние ноги, лягнул так, что дурак и топор полетели в разные стороны. А тот, что был с молотом, снова собирался бить, поднял молот, да только теперь рыцарь оказался готов, он уже успел снять с луки седла щит со своим гербом и вытащить меч.

— Ну, что застыл, убогий! — крикнул он. — Давай уже!

И дурак дал, теперь он бил не по коню, а по седоку, но рыцарь встретил удар как и положено, легко отвел его щитом и, чуть склонившись вперед, мечом проткнул дураку сердце. Молот отлетел от камня мостовой, дурак выронил его из рук, стоял, лапал себя за грудь в том месте, где только что была холодная сталь. Как он подыхает, кавалер смотреть не стал, тронул коня ко второму, тот наклонился, чтобы поднять топор, Волков подъехал к нему и как положено, с оттягом, махнул секущим ударом по голой спине, так что кожа расползлась, так что белые торцы разрубленных ребер вылезли. Дурак поднял голову, глянуть, что это там такое его беспокоит, и не было ни страха в его тупых глазах, не было ни боли, ни удивления, он просто тупо смотрел, как над ним поднимается меч и как опускается ему на голову, раскраивая ее. Да так, что глаза его вдруг стали глядеть в разные стороны.

А кавалер думал о том, что не сильно ли рубил, не повредил ли драгоценный меч о крепкую башку дурака.

И тут перед его глазами мелькнуло что-то, и его залило густой и горячей кровью, и на доспехи, и на лицо попало. И он увидал, как из шеи коня выходит лезвие косы, ржавое, но с хорошо заточенным краем. И кровь струилась по лезвию и по гриве коня, и на руки летели крупные капли. А конь не заржал даже, не встал на дыбы, просто стал валиться, и не как обычно падают кони, а вперед, словно передние ноги подкосились. Волков едва успел вытащить ноги из стремян, как конь рухнул на мостовую. Кавалер и сам не знал, как отразил удар косой и не угодил левой ногой под падающего коня. И как устоял, хотя и получил еще один удар косой по шлему и плечу.

Волков сделал пару шагов назад. Собрался, поправил шлем и огляделся. Доктор Утти стоял в пяти шагах от него, улыбался. Он был настолько близок, что в большую дыру на маске кавалер видел обломки его черно-желтых зубов и почти черные, видимо, от болезни губы. А еще по маске ползали сотни вшей. Но не цвет губ доктора удивил воина и не его вши, а то, что правее Утти как ни в чем не бывало стоял дурак с дырой в груди и сжимал в руках молот, а еще правее стоял второй дурак с разрубленной башкой и с топором. Хоть и стоял он скособочившись, и хоть часть головы его чудом держалась, едва не отваливалась, топор, тем не менее, он сжимал крепко.

— Хе-хе-хе, — засмеялся доктор черными губами, — рыцарь, рыцарь, думал, убил нас, наверное, уже радовался… А теперь стоит и не понимает, что тут творится. Наверное, молишься про себя, а? Может, и портки попачкал.

А вот тут доктор ошибался. Не молился кавалер и уж тем более не пачкал портки. Пару раз за свою солдатскую жизнь попадал он в ситуации и похуже этой. Он понимал, что перед ним необычные враги, но они не были неуязвимы.

— Ну, скажи что-нибудь, рыцааарь, — продолжал противно подскуливать доктор Утти. — Расскажи, как молишься да кому.

— Этого коня, которого ты, вшивый выродок, убил, я взял в честном поединке со славным кавалером Кранклем и получил за него тяжелую рану на всю жизнь. А стоил этот конь восемьдесят талеров, и этого коня я вам, гнилью вонючему, не прощу. Вот такая у меня молитва.

Волков шагнул вперед, и, как и ожидал, доктор, да и дурак с молотом, сразу на это среагировали, и коса и молот взвились в небо, чтобы опуститься на него. И тогда кавалер сделал шаг в ту сторону, где поднимал топор дурак с разрубленной головой, быстрым движением мечом отодвинул поднимающийся топор и плечом с силой толкнул дурака, тот не устоял на ногах, уселся на мостовую, и кавалер двумя быстрыми ударами разнес ему остатки головы, так, что куски разлетелись. Уродец улегся и упокоился, хотя топора так и не выпустил из рук. Волков сделал еще два шага назад, чтобы не попасть под молот, коса его волновала меньше, косой доспех не пробить, только лицо поберечь стоило, но ты еще попробуй попади. А вот с молотом шутки плохи. Хорошо, что молот был у дурака, а не у доктора. Волков огляделся и произнес:

— Ну вот, одним меньше. Ты уже не так болтлив, вшивый доктор?

Доктор и вправду больше не болтал, он оскалился и, подвизгивая и пританцовывая, как дурак, кинулся на кавалера, попытался колоть его в лицо своею косою, и болван с молотом тоже попытался нанести удар. Бил он однообразно, поднимал молот к небу и старался со всей силы опустить его на Волкова.

Удар был медленный, но уж если попал бы, то кавалеру пришлось бы худо. И что мешало Волкову быстро расправиться с этими двумя, так это то, что действовали они слаженно, били почти одновременно, заходили с разных сторон, ему приходилось непрерывно перемещаться и ждать своего шанса. И еще доктор все время нервно и противно похихикивал от азарта. Наконец кавалеру выпал шанс, доктор отошел слишком далеко, чтобы зайти сбоку, а дурак не стал его ждать и попытался в очередной раз обрушить молот на кавалера. Волков опять легко ушел от удара и, сделав шаг навстречу, дотянулся мечом до недоумка. Самым кончиком меча кавалер достал до его правой руки и, как бритвой, срезал тому правую кисть. А дурак снова стал поднимать молот к небу одной рукой, поднял и удивленно уставился на свою отрубленную кисть, которая все еще висела на древке молота. Рискуя получить удар косой, вместо того чтобы уйти в сторону, Волков решил довести дело до конца. Пока недоумок медлил, кавалер вновь шагнул и точным движением отсек ему и вторую руку. Молот вместе с руками упал на мостовую. И тут же Волков получил удар косой по плечу и шее. Коса только звякнула о доспехи. Кавалер сделал шаг в сторону, поправил шлем и сказал:

— Еще одним меньше, — и одним движением срубил удивленному дураку, который стоял и рассматривал свои обрубки, голову. — Так что ты там говорил, вшивый уродец, про молитвы и обгаженные портки?

Доктор Утти остановился, его омерзительная пасть выдала нечто среднее между собачьим визгом и хихиканьем, затем по его брюху прокатился огромный ком, вздымавший одежду, и на камни мостовой выпала огромная крыса. Черная, жирная, она лежала одно или два мгновения, стуча по камням хвостом, с которого слезала желтая кожа, а толщиной он был с большой палец руки взрослого мужчины. Крыса оказалась больше кошки. Волков никогда не видел ничего подобного, хотя крыс-то он повидал, особенно в тех местах, где враги не давали друг другу похоронить покойников. А доктор залился лаем-смехом, ему нравилось видеть, как кавалер реагирует на его крысу:

— Дураков моих ты убил, ры-ы-ыцарь, так познакомься с моими подружками.

Крыса тем временем уселась на мостовой, стала умываться было и вдруг… В два прыжка: раз, два, и она уже летела к Волкову, зацепилась лапками с когтями за его наколенник и попыталась его грызть. Но грызть железо, даже если ты огромная крыса, дело пустое, и животное прыгнуло выше, зацепилось за край кольчуги, что свисала из-под кирасы. Любой бы попытался скинуть ее, и Волков стал краем щита отдирать ее от кольчуги, а крыса не сдавалась, пока он не подцепил животное мечом. И тут он получил сильнейший удар по шлему и по шее, такой, от которого в ушах зазвенело. Волков пошатнулся. Только многолетний инстинкт подсказал ему сделать шаг назад. И это позволило ему избежать следующего удара, коса доктора высекла искру из мостовой. Щитом и мечом кавалер сбросил с себя крысу и сапогом раздавил ей голову, поднял глаза и опять едва увернулся от нового удара. И увидал еще одну крысу, вывалившуюся из доктора. Доктор выглядел довольным, он заливался смехом-визгом, в очередной раз пытаясь ударить рыцаря косой. Но если первая крыса обескуражила кавалера, то ко второй он оказался готов. Жирное животное прыгнуло в его сторону, и во время прыжка Волков рассек ее напополам прямо в воздухе и сразу увернулся от косы. Потом остановился, стряхнул каплю крысиной крови с благородного клинка и произнес:

— Ну что, вшивый, у тебя есть еще какие-нибудь чудеса или будем заканчивать?

— А-ха-ха, — залился тонким смехом доктор, — храбрый ры-ы-ы-царь не знает поражений, рубит и топчет крыс, и придурков доброго доктора не пощадил. Порубил их, порубил. А теперь и доктора хочет убить. Хочет… Нет управы на храброго рыца-а-а-аря…

И тут Волков сделал шаг к нему и, пытаясь разглядеть под маской глаза, сказал:

— А ведь ты никакой не доктор, кто ты такой?

— Не доктор, не доктор, — запищал вшивый Утти, делая шаг назад, — а кто же я, кто? Ну, глупый рыыыцарь, ответь.

— А может, ты белый человек? — спросил кавалер, делая еще шаг.

Он прекрасно видел, как черные губы доктора раскрылись, обнажая осколки желтых зубов, потом закрылись, так и не пропустив ни одного звука, затем снова раскрылись. Он снова ничего не сказал, но вдруг бросил косу на мостовую и, повернувшись, пошел прочь.

— Нет уж, постой! — Волков захромал следом. — Куда ты, а ну скажи, как найти белого человека.

Доктор кинулся бежать, но бежал он совсем плохо, то ли сюртук до земли с тяжелым фартуком мешали, то ли просто он не мог бегать. Даже хромой рыцарь в полном доспехе его быстро догнал. Трогать руками вшивого доктора кавалер не хотел и просто рубанул наотмашь по спине:

— Стой, тварь вшивая!

Но доктор только взвизгнул, залился истерическим смехом и продолжил бежать.

— Стой, я сказал! — Волков еще раз рубанул его, на этот раз по ноге. Дотянулся и легко отрубил ее, словно она была из гнилой соломы. Нога так и осталась на мостовой вместе с башмаком.

Доктор повалился и пополз на четвереньках, продолжая заливаться истерическим смехом, который выводил кавалера из себя. Под этот смех Волков методично рубил и рубил Утти, отрубая ему руки и ноги и приговаривая:

— Ты заткнешься, а? Заткнешься когда-нибудь?

Кавалер совсем не удивлялся, что доктор продолжает смеяться, даже когда у него не осталось конечностей, и не удивлялся, что крови нет, а только черная жижа течет, да и той совсем мало. Кавалер уже ничему не удивлялся. Он просто хотел, чтобы это существо заткнулось.

Но доктор Утти не затыкался даже без конечностей, он лежал на мостовой лицом в камни и продолжал визгливо смеяться прямо в камни.

— Да будь ты проклят, адское создание, — сказал кавалер, наступил на голову доктора, быстрым движением отсек ее и тут же брезгливо убрал ногу, побоялся, что вши переползут на сапог. А вшей на голове доктора было предостаточно.

На улице стало удивительно тихо. Только чайки смотрели с коньков крыш. Даже ветра не было. Дураки доктора тоже лежали не шевелясь.

Волков мечом развернул тряпку на отрубленной голове, дело ему казалось мерзким, да и меч марать не хотелось, но требовалось выяснить, что пряталось за маской. А за ней оказалась только гниющая голова трупа, и все. Кавалер пнул ее. Затем подошел к телу, там, на поясе висел красивый кошель. В первую встречу, Волков помнил это, доктор достал из этого кошеля целую пригоршню золота. Разрубив кошель, кавалер ничего в нем не нашел, даже медной монеты. Трофеев не было, схватка оказалась убыточной. И кавалер, расстроенный, похромал к своему мертвому коню.

Да, он устал, нога заныла сильнее, чем раньше, и настроение было отвратное, но он никогда не оставил бы на мертвом коне седло ламбрийской работы ценой в пять талеров. Ну разве что ему угрожала бы смерть. А сейчас Волков такой угрозы не чувствовал.

✠

Пока дошел до винного двора, нога уже болела вовсю. Но седло Волков дотащил. Зайдя в лагерь, он сбросил седло прямо у входа и уселся на ближайшую бочку, что лежала у ворот. Кавалер, тяжело дыша, стягивал шлем, подшлемник. Пришел, хромая, Ёган. Помог господину снять доспехи и сапоги. Все смотрели на него, но даже Ёган, даже Роха не отваживались что-либо спрашивать.

— Мыться! — коротко бросил кавалер, когда был раздет.

Принесли уксус и сарацинскую воду в ведрах, Ёган и брат Ипполит стали обмывать Волкова. Остальные ждали, когда господин закончит омовения. Наконец, когда он уже невыносимо вонял уксусом, Ёган принес чистую одежду. И тогда к кавалеру подошел солдат, которого все звали Старый Фриззи, и, поклонившись, сказал:

— Господин, я как глава солдатской корпорации должен знать, что сталось с теми людьми, что пошли с вами? Что мне говорить их женам и детям?

Волков долго и угрюмо смотрел на старого солдата и наконец произнес:

— От души надеюсь, что женам и детям этих крыс, которых ты называешь людьми, придется оплакивать.

Солдат и все остальные обдумывали произнесенное кавалером в полной тишине, не прося никаких пояснений. Но кавалер пояснил:

— Пока я отлучался, эти крысы не набрали воду, а выпрягли коня и сбежали. Вот и все, что ты как глава корпорации должен знать о своих людях.

— Сбежали? — тихо переспросил один из солдат.

— Сбежали, — рявкнул Волков, — и украли моего коня! Вонючие дезертиры!

— А где твой-то конь? — спросил Роха.

— А моего коня за восемьдесят талеров убил вшивый доктор Утти, — неожиданно спокойно отвечал кавалер.

— Да как же так? — не верил Ёган. — Он же хлипкий на вид.

— Да, хлипкий, но ловкий, а вот полудурки у него крепкие были.

— Значит, драка была? — спросил Скарафаджо.

— Была, — отвечал кавалер.

— А я и думаю, откуда на шлеме у вас новые царапины, — сказал Ёган.

— Да, попали пару раз, — отвечал кавалер.

— А ты? — спросил Роха.

— Убил их всех.

Роха кивнул в знак одобрения:

— Ну, хоть так за коня ответили, твари.

— Ну, хоть так, — согласился Волков и посмотрел на старого корпорала. — А с дезертиров я спрошу по возвращении в Ланн. Поволоку их в суд за конокрадство. Как ты считаешь, старик, это будет правильно?

Старый корпорал только вздохнул тяжело и подумал: «Ты еще вернись туда, господин. Неплохо бы нам всем туда вернуться».

✠

Ближе к вечеру появился Пруфф с еретиком и своими людьми. Он был показательно спокоен, рассказал, что за этот день они разбили часть стены и сняли одну кладку камня. Осталось две, но капитан думал, что сломать эти два слоя будет легче.

Кавалер рассказал капитану о том, что его люди дезертировали. Пруфф выслушал это спокойно и просто ответил:

— Такое бывает.

На том разговор и закончился. Капитан Пруфф пошел к костру есть, а Волков сказал Рохе:

— Ты не спи сегодня ночью, Хилли-Вилли пусть с тобой посидят. Как бы эти вояки не разбежались.

— Куда они денутся, побоятся бежать ночью, — беззаботно отвечал Скарафаджо.

— Они знают, что я доктора убил, могут и не побояться.

— Хорошо, покараулю. Сяду у ворот.

Волков глядел на ужинающих солдат, на их сержанта и капитана. Еретик с семьей сидел отдельно, к костру не приближались. Они тоже ели, девочки с аппетитом, и жена не отставала. Сам же еретик ужинал медленно, как бы нехотя.

А солдаты сидели вокруг костров, ели бобы, пили вино. Но вид их не предвещал кавалеру ничего хорошего. Люди выглядели недовольными, скорее всего, они завидовали тем, кому удалось сбежать.

Положение только ухудшалась. Когда стемнело и кавалер уже хотел ложиться спать, к нему подошел монах брат Ипполит и тихо произнес:

— Господин, кажется, у нас беда.

Волков хотел его убить. Ну, какая беда может быть еще? Куда уж больше бед? Что еще за беда? Но перетерпел приступ ярости, стараясь глубоко дышать, а затем так же тихо спросил у монаха:

— Хворь?

— Да, господин, один из людей кашляет все время и много пьет, кажется, у него жар.

— Кажется?

Монах кивнул.

Волков встал, и монах повел его к одному из костров, вокруг которого сидели солдаты. Они поднялись при приближении рыцаря. Другие с интересом наблюдали за происходящим.

Ни монах, ни кавалер ничего не говорили, просто разглядывали солдат, и тут один из них, молодой парень, спросил:

— По мою душу пришли?

Волков увидел, что рубаха его почти мокрая, и парень тут же начал покашливать.

— Да, брат-солдат, по твою душу, — сказал кавалер, — тебе нужно уйти из лагеря.

— Думаете, у меня язва?

Пруфф, Роха, брат Семион и другие солдаты подходили ближе, все хотели знать, что происходит. Даже еретик пришел послушать.

— Мы будем молить Господа, чтобы так не было, — произнес брат Ипполит, — станем надеяться на лучшее.

— На лучшее? — переспросил солдат.

— Мы все будем молиться за тебя, — сказал Волков, — но тебе сейчас придется уйти.

— Уйти? Куда же мне уйти?

— Куда ему идти? — крикнул кто-то. — Так нельзя.

Солдаты недовольно загалдели.

— Тихо! — рявкнул Волков. — Нельзя ему тут оставаться! Если он тут останется и у него язва — помрем все. Слышите? Все!

— Так не годится, это не по правилам нашей корпорации, — возразил Старый Фриззи. — Мы не должны его выгонять.

— Мы его не выгоняем, напротив ворот дом, там вроде трупьем не воняет, чист он, — сказал кавалер, — пусть заболевший ляжет там на пару дней, а там будет ясно, язва у него или простая хворь. Если не язва — придет обратно.

— А если у него язва? — крикнул кто-то из солдат. — Что ж ему, подыхать одному?

— А если у него язва, то мы все станем заболевать, один за одним, и первыми будут болеть те, кто к нему ближе, — пояснил монах.

— Ты же говорил, что мы не заболеем, чертов поп, — рассердился сержант Вшивый Карл и указал на молодого солдата, — а он заболел!

— Я не говорил такого, — залепетал молодой монах, — я говорил, что если пить кипяченую воду, и есть только горячую пищу, и мыть тело уксусом, то можно и не заболеть. Но я не говорил, что вы точно не заболеете, здоровье человека — то промысел Божий, и…

— Да заткнись ты! — оборвал его сержант. — Вон твой промысел Божий уже перхает стоит и мокрый весь, и с нами тоже будет такое. Надо уходить отсюда.

Солдаты снова загалдели.

— Тихо! — снова заорал Волков, все замолчали, а он оглядел людей и произнес: — Завтра все идем ломать стену, сломаем и пройдем в цитадель, заберем мощи и отправимся домой.

— Да мы это уже слышали — заберем мощи, заберем мощи, мы тут сами скоро мощами станем! — крикнул один из солдат, и остальные его поддержали.

— Да тихо вы! — снова рявкнул Волков. — Если завтра мощи не возьмем, пойдете домой! Контракт, буду считать, вы исполнили.

Теперь все молчали, видимо, такой расклад воинов устраивал. Кроме одного человека.

— А я? — спросил молодой солдат в мокрой рубахе. — А меня бросите тут?

Волков не знал, что ответить. И никто не знал, все молчали, понимая, что, будь среди них хоть один человек, выглядящий больным, из города их рыцарь фон Пиллен не выпустит. И тут заговорил брат Семион:

— Как звать тебя, сын мой?

— Томасом кличут, святой отец, — ответил молодой солдат и закашлялся.

— Я останусь с тобой, сын мой, коли Господь даст тебе легкую болезнь, то выйдем из города через пять дней, а коли решит послать тебе испытание чумой, то приму твою исповедь, причащу и отпущу грехи, чтобы стоял ты пред очами святого Петра чист и светел.

— Спасибо, святой отец, — молодой солдат зарыдал, — спаси вас Господь.

— Сержант, — сказал Волков, — выдай солдату еды и вина на пару дней.

Сержант принялся выдавать бедолаге положенное, а все остальные наблюдали за этим в тягостном молчании. Молодой солдат стоял рядом с отцом Семионом, слушал его и больше не рыдал, а только кашлял и кашлял тихонько.

Когда он наконец ушел на улицу в темноту, кавалер сказал:

— Все, кто рядом с ним был, сидел, стоял, умойтесь уксусом и прополоскайте рот сарацинской водой.

И никто на этот раз к его словам не отнесся легкомысленно, солдаты пошли мыться, и отец Семион с ними.

⠀⠀