Торговое дело, дело купеческое, быстро затягивает тех, кому оно пришлось по душе. Деньги есть деньги, мало кому удается избегнуть их чар. Еще недавно хрупкий, худой мальчишка-недокормыш стоял перед Волковым и едва не рыдал, когда кавалер сказал, что военное дело ему не надобно, что дело мальчику он хочет дать торговое. А теперь… Нет, мальчик почти не потолстел, хотя заметно подрос, колет короток в рукавах был. Но теперь это сделался другой юноша. Все теперь в нем иное, и говорил не так как прежде, уверенно говорил:

— Дядя, я опять к вам телег просить, телеги с лошадьми сейчас не заняты, хлеба с полей давно свезли, они без дела стоят. Дозвольте взять пять телег, тех, что покрепче, тех, что из вашего военного обоза, меринов тоже.

Ловкий, по лицу видно, пройдоха Михель Цеберинг в разговор дяди и племянника не лез, позади стоял, сжимая в руках берет.

Волков молчал, решение принимать не торопился. Конечно, он даст телеги, но нужно знать, что затевают эти двое. А Бруно Дейснер, его племянник, продолжал говорить:

— Дело вышло удачное, господин де Йонг сразу у нас весь брус и доски купил, что мы привезли. Прямо здесь, нам даже не пришлось отправлять товар в Мален.

— А кто такой этот господин де Йонг? — поинтересовался Волков, ему было интересно, кто это у него в его земле стал торговать по-крупному строительными материалами.

— Да как же, дядя, это же ваш архитектор, что сейчас церковь у вас строит, — удивлялся племянник.

— Ах, вот кто это! — Кавалер, признаться, никак имя архитектора запомнить не мог, хотя отвечал на его поклоны.

— Да, и господин де Йонг сказал, что нужно ему будет леса втрое больше того, что мы ему продали, и готов у нас все купить, так как цену мы ему дали лучшую, — сообщал Бруно Дейснер по-мальчишески радостно.

Тут у кавалера мелькнула одна мыслишка, опасение одно, он решил дальше спрашивать:

— Лес вы продали, а зачем же вам телеги с меринами?

— А мы кроме леса еще взяли шестьдесят корзин угля. Стоят они сейчас в амбарах, прямо на пирсах, — с радостью и не без гордости рассказывал племянник, — а от дождя древесный уголь портится, мы, конечно, его накрыли рогожами, но нужно быстрее груз в Мален везти, там отличную цену за него дают, будем иметь по двенадцать крейцеров дохода с корзины!

Волков помнил эти корзины, такие стояли в Милликоне во множестве, когда он грабил ярмарку. Те корзины были велики, едва ли не в рост человека.

— Шестьдесят корзин? — переспросил он. — А как же вы привезли ко мне в амбары шестьдесят корзин угля, да еще и леса, никак баржу нанимали?

— Нанимали, дядя, конечно, нанимали, — кивал племянник.

— А денег где столько взяли, чтобы целую баржу товаров купить? Я вам, племянник, столько денег не давал.

Племянник тут и осекся, повернулся и посмотрел на своего компаньона, мол, а что сейчас говорить?

И тут заговорил Михель Цеберинг:

— Господин, денег нам дали купцы из Эвельрата и Лейденица.

Тут пришлось Волкову удивиться.

— Прямо вот так вот просто купцы из Фринланда дали вам денег? — не верил кавалер. — Пришли вы, кланялись им, попросили у них денег, а они от щедрот своих легко выдали вам серебра на целую баржу товаров?

— Ну… — замялся Михель Цеберинг.

Он не закончил, посмотрел на молодого компаньона, и тот за него договорил:

— Они знали, что вы мой дядя. Мы им сказали…

Вот тут все и прояснилось. Волков помрачнел сразу:

— То есть вы от великого ума своего заняли под мое имя денег, взяли их и поехали за товаром… Куда вы поехали?

Купцы молчали.

— Где вы купили товар, болваны, где вы взяли лес и уголь, который привезли сюда? — уже повысил голос Волков.

— Ну, дядя… Мы поехали туда, где лес дешев… — начал объяснять племянник.

— Куда?

— В Рюммикон, дядя.

Так он и знал, так и знал. Волков помолчал и начал:

— А знаете ли вы, господа купцы, что недавно я грабил ярмарку в Милликоне?

— Да, дядя, — отвечал Бруно.

— А после этого бил горцев на своем берегу?

Племянник невесело кивал, про это он слышал, конечно.

— То есть известно вам, что я воюю с кантоном, а Рюммикон — один из городов кантона. Вы, мой племянник, тем не менее берете деньги под мое имя и плывете к моим врагам за товаром?

И юноша, и молодой купец молчали, не было у них ответа на такой вопрос. А кавалер все так же злобно продолжал:

— А знаете, что будет с вами, узнай горцы, что вы мой племянник?

Бруно потряс головой:

— Нет, не знаю.

— Узнай они об этом, так вы тотчас оказались бы в колодках на базаре в Милликоне у позорной стены. И с меня за вас требовали бы огромный выкуп и мир на позорных условиях. А с тобой, — Волков указал пальцем на Михеля Цеберинга, — с тобой и церемониться не стали бы, переломали бы все кости железным прутом да бросили бы в канаву на радость бродячим псам.

И племянник, и Цеберинг смотрели с грустью и даже со страхом, с раскаянием. Продолжать отчитывать их было бессмысленно, кажется, оба поняли глупость своего поступка.

— Подводы и меринов берите, — продолжал Волков, чуть успокоившись, — уголь везите в Мален. С купцами, что вам дали деньги, рассчитайтесь сполна. И ищите себе прибыток тут, не залезая в земли моих врагов.

— Очень жаль, дядя, — вздохнул Бруно грустно, — уж очень хороши были прибыли с леса и угля.

Прибыли. Кавалер понимал, отчего юноша так вздыхает. Прибыли. Да, прибыли ему тоже нужны, очень нужны. Он чуть подумал и спросил:

— Так вы помните тех купцов, у кого в Рюммиконе покупали лес и уголь?

— Помним. — Провинившиеся переглянулись. — Да, конечно, помним.

Волков опять немного подумал и проговорил:

— Так пишите им письма. Пишите, что я, Иероним Фолькоф, рыцарь Божий и господин Эшбахта, гарантирую им неприкосновенность на моем берегу, пусть их лодки и баржи швартуются у амбаров, что обещаю не брать пошлину с их товаров, если товары они станут продавать моему племяннику Бруно Дейснеру.

— Ах, дядя, что за прекрасная мысль! — воскликнул юноша. — Они согласятся, у них непроданных товаров горы на берегу. Говорят, что до весны так и простоят, а лесу и углю долго стоять нельзя, отсыреют.

— Да-да, господин, — поддержал компаньона Михель Цеберинг, — думаю, что поплывут они сюда, только вот не будет ли граф или герцог против, что товары мы к ним везем без пошлины в Мален.

— Так поговорите с купцами в Малене, как лучше к ним возить товары, чтобы не платить герцогу пошлины, — предложил кавалер, — тамошние купцы тоже не большие любители лишний раз платить, они подскажут. А у меня на границе таможен нет, путь до Малена свободен.

— Мы сейчас же напишем купцам из Рюммикона, дядя, — сказал Бруно и тут же призадумался: — Но кто их отвезет туда?

— Об этом не волнуйтесь, идите пишите, — ответил Волков. — Кстати, племянник, в этом доме покоев лишних нет, будете жить в старом доме, там живут господа кавалеристы, не ссорьтесь с ними.

— Да, дядя.

Когда купцы ушли, Волков крикнул:

— Максимилиан!

— Да, кавалер, — пришел в обеденную залу оруженосец.

— Найди-ка мне Сыча, давненько он мне на глаза не попадался.

— Он в новом кабаке прохлаждается целыми днями. В кости там играет да с бабами гулящими валяется на конюшне.

— Он еще и в кости стал играть?

— Брат Семион говорил, что Сыч все время там играет.

— Интересно, — удивился кавалер, — а брат Семион что там все время делает? Неужто Сыча от грехов отговаривает?

Максимилиан засмеялся, пожал плечами и ничего не ответил.

— Пусть Сыч ко мне идет! — велел Волков.

— Да, кавалер.

☩ ☩ ☩

Волков услышал в прихожей тихую ругань, даже Мария вышла глянуть, что там. За нею и кавалер пошел. Препирались Максимилиан и Сыч. Сыч идти не хотел, а Максимилиан тащил его едва ли не силком и говорил при этом:

— Иди уже, кавалер ждет… Зол с утра.

— Да он всегда зол, дурья твоя башка… — бубнил Фриц Ламме и упирался. — Дай мне умыться хоть. Мария, принеси воды теплой.

У Волкова отличные были глаза, он как Сыча увидал, так сразу скривился. По вороту куртки у Фрица Ламме ползла вошь, крупная такая, отъевшаяся.

— Максимилиан, вы что, не видите, что он во вшах, гоните его к черту отсюда, весь дом мне завшивит! — разозлился кавалер.

— Извините, кавалер, не увидал, — поклонился Максимилиан. — Он валялся в кабаке, таким и взял его там.

Фриц Ламме зарос щетиной, от него даже за два шага воняло старым перегаром и чесноком.

— Вот и я ему о том говорю, экселенц, — забубнил Сыч, — дай, говорю, хоть в себя прийти, дай хоть помыться, а он тащит, дурень, здоровый вырос…

Волков только плюнул:

— Висельник, бродяга, сволочь, как тебя в дом пускать такого грязного! Полные карманы серебра, а не можешь себя в человеческом обличии держать…

— Экселенц, после обеда буду как принц, клянусь распятием.

— Вон пошел, еще и распятием клянется, богохульник, черт вшивый! Через час чтобы пришел в одежде чистой, выбритый, вымытый и без вшей. Через час у меня! — велел Волков и пошел в залу из прихожей.

— Ну, рад, балда? — выговаривал Сыч Максимилиану. — Зачем тащил только.

— Видел же, что он зол. Вот и тащил, чтобы еще больше не злился, — объяснял ему Максимилиан.

— Балда ты, он всегда зол… Вот теперь времени нет на помывку, одежу чистую нужно искать, помогай теперь, — бубнил Фриц Ламме, выходя на двор и снимая с себя колет. — Мария, вода-то есть у тебя горячая?

— Одежу со вшами можно в кипятке выварить, — сказала Мария, едва удерживаясь от смеха.

— А с ним самим что делать? На нем тоже вши копошатся, — заметил Максимилиан.

— Так и его в кипяток, — засмеялась девушка.

Максимилиан тоже посмеивался.

— Дура, — ругался Сыч, раздеваясь, — одно слово — баба, дурь какую скажет — и ха-ха-ха… Смешно ей очень. И этот дурень тоже смеется, ей-богу, как дети…

Пришел он к Волкову в мокрой одежде, хоть на улице совсем не жарко, был выбрит и даже причесан, но все равно господин смотрел с неудовольствием.

— Экселенц, да не серчайте вы так, — объяснял Сыч кавалеру, — дома у меня нет, а в старом вашем доме не повернуться. Там и монахи, и кавалеры живут всякие, и солдаты их в людской спят, и ваши дворовые, все плечом к плечу, не развернуться, не продохнуть, вот и ночую иной раз в кабаке на лавке. Там и подцепил зверей от бродяг каких-то.

От него уже и пивом не так несло, но Волков все равно смотрел неодобрительно и спросил вдруг:

— Дома, говоришь, у тебя нет? А куда ты тогда все деньги свои деваешь?

— Деньги? Что за деньги? — не понимал Фриц Ламме.

— Не крути! Деньги, говорю, куда деваешь, у тебя денег должно быть чуть меньше, чем у офицеров, ты от меня серебра получал много. За одно дело на ярмарке гору серебра взял, на них дом можно было поставить не хуже, чем у Брюнхвальда.

— Эк вы хватили, дом как у Брюнхвальда. — Сыч даже засмеялся. — Там такие хоромы, у него жена, что гусыня золотая, деньги носит и носит, а у меня и вовсе нет жены.

— Оно и видно, все деньги на кости, на девок кабацких да на выпивку спустил. Максимилиан говорит, что ты живешь в кабаке. В кости играешь, на местных девках едва не женился уже.

— Брешет, экселенц, если три раза в неделю там отдыхаю, так и то хорошо. — Сыч явно врал. — Играю совсем по маленькой, а девки… Люблю, конечно… Трачу, оно, конечно, так. Ну а как не тратиться на них, без них жить невмоготу, жены-то у меня нет.

Волков не хотел и дальше пререкаться, отвернулся, махнул рукой — черт с ним. Потом вздохнул и сказал:

— Знаешь, зачем звал?

— Да уж догадался, — невесело сказал Сыч и без приглашения господина — а когда речь пошла о деле, уже было можно — сел к нему за стол. — На тот берег плыть.

— Да, на тот берег плыть, — кивнул Волков. Конечно, больше всего думы его занимали горцы, а не жена с любовником, не герцог, не архиепископ с купцами. Он немного медлил, обдумывая слова. — Проверишь людишек своих. Они там зажились за мой счет, спроси, что делали, что узнали.

— Ясно, спрошу, экселенц. И вправду хорошо они устроились: живут, хлеб жуют да пивко попивают за наш счет, ничего не делают, — соглашался Фриц Ламме.

— Должны горцы затевать что-нибудь, не могут они так все оставить, — продолжал Волков.

— Быть того не может, чтобы не затевали, — уверенно согласился Сыч. — Я как на них погляжу, сразу вижу: обидчивые, сволочи, злопамятные, нипочем они нам не спустят, что мы им на реке резню устроили.

— Вот, и мы должны точно знать… — Кавалер замолчал, ожидая от Сыча продолжения.

— Где, когда и сколько их будет, — договорил тот.

Пьяница, распутник, игрок в кости, грубиян и грязнуля — все, конечно, так, но при том Фриц Ламме дело свое знал крепко, за то Волков его и держал при себе, не то давно бы погнал.

— Да, еще тебе письмо купчишкам тамошним передать нужно будет.

— Письмишко от вас? — сразу насторожился Сыч.

И Волков прекрасно его понимал: попади Сыч с таким письмом в руки стражи, невесело ему придется.

— От меня, поэтому сам его не носи, не знаю я, как на мое письмо купцы те посмотрят, может быть, и стражу кликнут, — продолжал кавалер задумчиво.

— Ясно, велю кому-нибудь из людей моих письмо отдать, а сам издали посмотрю, что дальше будет.

— Верно. Собирайся сегодня, сержанту Жанзуану скажи, пусть переправит тебя ночью на лодке, чтобы ты в воде не мок, холодно уже на улице.

— Экселенц… — Не уходил Фриц Ламме, улыбался, смотрел на господина настолько застенчиво, насколько только мог при всей своей бандитской морде.

Волков знал, чего он ждет, полез в кошель, достал две монеты. Серебра у него уже больше не оставалось, это были гульдены:

— Это на троих. Тебе и людям твоим.

— Вот теперь и на тот берег не страшно, — сказал Сыч, скалясь в подобии улыбки и жадно хватая золото. — Сегодня же переплыву.

— Письма дождись.

— Конечно, господин.

⠀⠀