Госпожа Ланге, не в пример жене, кавалеру рада была, нежна, неугомонна. Улыбалась и ластилась, наготы своей не стеснялась, а наоборот, при всяком случае себя показывала.

Уже давно ночь, а она все не унималась. То погладит по щеке, то поцелует. В новом доме все удобно было: жена в опочивальне, а Волков у Бригитт. Глаза у кавалера уже закрывались, спать хотелось после стольких дней в дорогах и делах, за одну ночь не отоспался. Он на кровати сел, стал сапоги искать. Лампа тусклая, шарил в темноте, едва нашел один.

— Куда? — сразу спросила госпожа Ланге.

— К себе пойду, — ответил кавалер. — Иначе тут засну.

— Не уходите, господин! — Бригитт обняла его сзади, крепко обняла, вцепилась, хоть ручки у нее и тонкие, а обнимает сильно. — Спите. Оставайтесь тут спать.

— С ума сошли вы, что ли? — Он даже сапог выронил на пол. — Как мне тут спать, что жена подумает? Что слуги подумают?

— Холопское дело — молчать, а то, что думает холоп, никому не интересно, — сразу заговорила госпожа Ланге, она перелезла с его спины и умостилась ему на колени, голая, гибкая, изящная, зашептала жарко прямо в лицо ему: — А жена… Так благоприятные дни для обременения прошли уже, теперь стараться вам ни к чему, чего вам у нее спать, а что она говорить будет, так разве не все вам равно.

При этом поглаживала его по щеке, как горячего коня успокаивала.

— А вам? — Он удивился и посмотрел на нее. — Неужто вам все равно, что ваша подруга о вас скажет?

— Подруга? — Она засмеялась, но совсем не весело. — Какая я ей подруга. Я ей… даже не знаю, кто. Я при ней и при ее сестрах, а их еще две было, сызмальства состояла, я старшей у них была и за всех отвечала. Вместо няньки. И мамаша их, графиня покойная, не раз мне лицо перстнями в кровь разбивала. То одна упадет с качелей, то другая дорогое платье кровью месячной испоганит, то третьей молодой дворянин в саду под подол залезет. И каждый раз за них мне или волосы дерут, или лицо бьют. Как холопке.

— Вот как, а я думал, вы ей родственница какая-то, — чуть удивленно произнес Волков.

— Родственница-родственница, — продолжала Бригитт, — я ей сестра двоюродная. Только неправильная сестра, укладочная. Мамаша моя, родная сестра старого графа, опростоволосилась. Слюбилась с низкородным, с совсем низкородным, с ним сбежать хотела, да поймали их. С папаши моего, говорят, кожу спустили на конюшне, а мамашу в монастырь сослали. Меня потом граф из великой милости в дом взял, не то родственницей, не то холопкой.

— Вот как, значит, — повторил опаять кавалер.

Ну а что тут еще можно было сказать? А вот Бригитт было что добавить.

— Так и росла у них. И от Элеоноры я обид стерпела больше, чем от других ее сестер, так как те подобрее были, чем эта змея спесивая, — говорила она, беря его правую руку и кладя себе на грудь. — Так что все равно мне, что Элеонора обо мне подумает, лишь бы вы, господин, мною довольны оставались.

Грудь у нее небольшая, но формы идеальной, как раз ему под ладонь. Но нет, он легко, как дитя, поднял госпожу Ланге и рядом на кровать посадил:

— Нет, пойду я. Просыпаться я должен в постели с госпожой Эшбахта, чтобы не было кривотолков ни у холопов, ни у людей.

— С госпожой Эшбахта, значит? — вдруг со злой издевкой спросила Бригитт и улыбнулась. — Может, вы и храбрец, как о вас сказывают, может, и воин искусный, да только не видите того, что под носом у вас. Слепец вы.

— И что же под носом у меня? Чего я не вижу? — недовольно спросил кавалер.

— А то, что со змеей вы в постели просыпаться хотите.

Волков только пренебрежительно рукой махнул, этот бабий вздор слушать ему не очень-то хотелось, он снова стал сапог искать возле кровати во тьме.

Тут она вскочила, хоть и темно в покоях, а видно: волосы ее пружинами, спиралями вьются вокруг стройного стана, даже в тусклом свете пламенеют дорогой медью. Движения ее быстрые, ловкие, стала в одежде своей копаться и достала оттуда клочок бумаги.

— Вот, хотела вам отдать, еще когда приехала, да вы заняты были со своими офицерами, не подступиться. Да и Элеонора меня от себя не отпускала. — Бригитт протянула ему бумагу.

— И что это? — Волков взял, но не разворачивал. Смотрел на красавицу, прикрытую лишь рыжими вьющимися волосами.

Бригитт схватила лампу и поднесла ее к нему, сама примостилась рядом, подбородок положив ему на плечо:

— А вы прочитайте.

Он развернул лист, исписанный самым мелким почерком почти полностью, в письме было много помарок и ошибок.

«Голубка моя сизокрылая, дня не проходит, чтобы не помнил я вас, арфа мне грустна и лютня мне немила. Не беру их в руки, а коли беру, так только печальные мелодии родятся у меня. Граф просит веселить его за обедом новыми стихами, а у меня только грустные выходят. И все из-за того, что вас, госпожа сердца моего, рядом нет. Плачу я ночами и не сплю, вспоминая те ночи, что были вы со мною рядом. Как подумаю я, что волею судеб отданы вы на чужбину, человеку свирепому и злому, который рыцарство свое вымучил лишь грубостью и жестокостью, как страдаете вы там, среди злых, грубых и низкородных людей его, так сна лишаюсь я сразу. А как вспомню я, что берет он вас в постели без любви и ласки, а только лишь грубостью и правом мужа, так я вскакиваю и от ярости и стоять не могу, хожу по покоям из угла в угол, хочу пронзить ему сердце тут же».

Волков оторвался от письма, посмотрел в темноту взглядом тяжелым и мрачным и сказал:

— Ишь какой! Прямо сердце пронзить хочет.

И продолжил чтение:

«И нет у меня мысли иной, как освободить вас от грубого человека. И освободить ценою любою. Как счастливо тогда мы зажили бы! Каждый день мог бы я ваши руки в своих руках держать, каждый день мог бы глядеть в глаза прекрасные ваши, и не было бы счастья для меня большего. Если вы так же страдаете, если вы жить не можете без меня, как я без вас, так напишите, готовы ли вы. И буду я думать, как освободить вас от грубого мужа вашего.

Живу с помыслами только о вас, и в сердце у меня только вы.

Волков оторвал взгляд от бумаги и поглядел на госпожу Ланге. Она сидела рядом с ним с видом гордым, ждала похвалы, но он не торопился ее хвалить:

— Так вы не отдали Элеоноре Августе это письмо?

— Отдала, она уже сожгла его при мне, но перед тем, как отдать письмо, я распечатала его и переписала, это я писала.

— Распечатали? И она не спросила у вас, почему сургуч сломан?

— Спросила, я сказала, что неловка была, когда письмо прятала под корсет. Она мне поверила, — отвечала госпожа Ланге.

Волков отвел ее спиралями падающие волосы от лица, поцеловал в висок. Погладил по спине и по заду. Похвалил ее:

— Вы не только красивы, вы еще и умны, Бригитт.

Хотя он не был уверен, что письмо это госпожа Ланге не написала сама, не выдумала его, он ею остался доволен. Очень доволен. Кажется, она ему предана, как говорится, и душой, и прекрасным телом.

Девушка же улыбалась от удовольствия.

— И что решила госпожа Эшбахта, ответ она ему уже писала? — продолжил Волков, вновь перечитывая текст.

— Элеонора хоть и глупой кажется, да не так глупа, — сказала Бригитт. — Она знает, что если вас извести раньше, чем у вас наследник родится, так феод будет опротестован и вернется в домен герцога.

— Это она вам сказала? — спросил Волков, отрываясь от чтения и задумываясь.

— Она, — кивала госпожа Ланге. — И тогда она останется без поместья. Прежде чем вас изводить, нужно ей наследника родить. Законного. Тогда и поместье будет ее, станет принадлежать вашему сыну по праву сеньората, ваш наследник сделается вассалом герцога по наследству, а уж она может выходить замуж за кого захочет и будет госпожой Эшбахта до совершеннолетия сына.

— Вот оно, значит, как, этот шут собирается стать господином Эшбахта? — Волкова начинала заливать ярость. Он стал еще мрачнее, голос его сделался холоден, а слова были словно тяжелые камни. — И как же он собирается меня извести? На поединок позовет? Неужели не побоится ссору затеять?

— К чему это ему, — Бригитт едва не засмеялась, — не дурак же он, все о вас знают, что сильны вы, зачем ему рисковать на поединке, ему поместье нужно ваше, а не помереть.

— А как иначе, войной пойдет? — не понимал кавалер. — Где денег на людей возьмет?

— Вы все по себе людей считаете: "поединок", "война"! — с укором отвечала ему Бригитт. — Говорила уже вам, вы — как дитя малое. Когда это Малены на поединках дрались?! Вся земля Ребенрее собрана ими браками выгодными да убийствами подлыми. Отравят они вас, просто отравят. Вы и знать не будете, когда и кто вам яда в стакан кинет.

«Верно! — Волкова как осенило. — Верно-верно, и епископ про семейство Маленов говорил, что они отравители старинные».

Он поднял на нее глаза и сказал:

— Знаю я, кто яда мне в стакан кинет.

— Да, — кивнула Бригитт. — Я тоже знаю, сама она на такое не пойдет, — она обняла его за шею, — мне поручит.

— Тебе, — согласился Волков. — Больше некому.

— Я лучше ей кину, — сказала госпожа Ланге спокойно.

— Никто никому яда кидать не будет, — произнес кавалер строго. — Нет, не опущусь я до яда, не допущу, чтобы в моем доме травили кого-то, тем более мою жену. Нет, невозможно сие.

— А что же делать станем? Будем ждать, пока она сама решится?

— Нет, поступим так, как вы сначала предлагали.

— А что я предлагала? — спросила Бригитт.

— Вызовете его сюда, а тут я его убью.

— Может, так и хорошо будет, — как-то нехотя согласилась Бригитт.

— Заманите его сюда, надо придумать только, как мы это сделаем.

— Придумаю, — отвечала госпожа Ланге и заговорила быстро, с озабоченностью в голосе: — Только убейте его как пса, на поединок не зовите, недостоин он, отравитель и вор он, раздавите его как вошь. Не нужно с ним благородным быть.

— Ладно-ладно, — обещал ей кавалер, обнимая красавицу и целуя ее в губы. — А что вы за помощь и преданность хотите?

— Чего хочу я? — сразу оживилась Бригитт. — Так со мной спать ложитесь, вот чего хочу я. И пусть все о том знают.

— Нет, этого не просите, другого чего хотите?

Она сразу вроде и расхотела просить, сидела, чуть от него отвернувшись.

— Ну, неужто другого ничего нет, что вам хотелось бы? — Он продолжал гладить ее по волосам.

— Платье хотела, в городе видела, да дорого оно.

— Сколько стоит?

— Из зеленой парчи оно, с лифом из атласа зеленого, который расшит бисером и жемчугом мелким, красивое это платье очень. Мне к лицу будет.

— Сколько стоит? — повторил он.

— Просит подлец-портняжка за него семнадцать талеров. Думаю, за пятнадцать уступит, — ответила Бригитт.

Волков встал.

«Чертов портной, и вправду подлец, такие цены заламывает, слыхано ли дело, женское платье за целое стадо коров продавать».

Кавалер нашел на полу свой пояс с кошелем, достал оттуда гульден, подошел и протянул его Бригитт. Он и заметить не успел, как быстро она схватила золотой, словно кошка лапой сгребла, секунду, меньше даже, подержала его пред глазами и спрятала в кулачке, сидела теперь счастливая.

Он нагнулся и поцеловал ее, сказал:

— Вот, гульден меньше, чем за восемнадцать талеров, не отдавайте. Вы, конечно, большего стоите, но большего я вам пока дать не могу.

Бригитт, кажется, была горда. Мало когда и мало от кого слышала она такие слова, а может, и никогда в жизни не слышала.

Когда кавалер пришел в покои, жена, конечно, давно спала. Он взял лампу и подошел к ней, встал рядом, смотрел и думал, как эта женщина, которая со своим любовником замышляет его извести, может так спокойно спать.

⠀⠀