А землишка скудная оживала прямо на глазах. Волков еще не завтракал, еще коровы мычали недоенные, а к нему уже пришел купец. Пришел говорить об овсе. Спрашивал, не отдаст ли ему кавалер овес уродившийся. Хитрый мерзавец думал, что с Волковым ему будет легче договориться, чем с Ёганом. Полагал купчишка, что господин вояка дурак, ему серебра посулить — так он сразу все отдаст, цену не спросив. Да не на того напал. «Полтора крейцера за пуд?»

Волков все цены знал. Все и на всё. В Малене в трактирах останавливался, всегда у трактирщиков цену овса, что лошадям его засыпают, спрашивал. Трактирщики говорили, что по четыре крейцера за пуд платят. Врали. Но даже если и врали, то все равно в городе овес был по три монеты. А этот хитрый полторы предлагал. «Ступай ищи другого дурака».

Кавалер с купцом говорил, дожидаясь завтрака, а сам на госпожу Ланге поглядывал: как она? А она и виду не подавала, что с нею вчера что-то случилось. Мила и спокойна, как обычно, с женой его разговаривает. Кавалер решил, что нужно ее от Элеоноры отрывать помаленьку. И тогда он ей говорит:

— Госпожа Ланге, после завтрака съездили бы вы к госпоже Брюнхвальд, выбрали бы у нее сыров.

Бригитт и ответить не успела.

Лицо его жены вытянулось от такого, глазенки она свои вылупила, видно, что злоба ее охватила, и она заговорила быстро:

— Не холопка она вам, холопов в доме хватает, чего госпожу Ланге тревожите просьбами своими глупыми?

А госпожа Ланге положила свою руку на руку его жены и сказала примирительно:

— Элеонора, для меня в том труда нет. С удовольствием съезжу посмотрю сыры.

— Пусть холопы ездят! — не сдавалась Элеонора Августа.

— Холопы в сырах не сильно разбираются, — заметил Волков, доставая и протягивая Бригитт талер. — Выберите у нее сыров самых старых.

— Съезжу, конечно, — сказала та, забирая деньги. — Выберу.

— Не дозволю я! — воскликнула госпожа Эшбахт.

— А вашего дозволения мне и не нужно, я тут хозяин, — насмешливо сообщил Волков. И крикнул: — Увалень, вели запрягать карету госпожи Эшбахт, после завтрака на ней с госпожой Ланге поедете за сыром для меня.

— Да, господин, — откликнулся Гроссшвулле, привычно сидевший на лавке у стены.

Элеонора Августа поджала губы, от негодования ее лицо покрылось пятнами. Но ничего она не сказала.

— Заодно, госпожа Ланге, справьтесь о здравии ротмистра, — продолжал Волков с улыбкой, специально не замечая негодования жены. — Хочу знать, идет ли он на поправку?

— Конечно, господин Эшбахт, — отвечала Бригитт.

— С ней я поеду, — вдруг вмешалась жена его.

Такого Волков не ожидал. Пришлось ему думать быстро, и ничего лучшего не придумал, как это:

— Сидите дома! — Произнес он это едко. — Волнуюсь я, когда не дома вы.

— Нет, я поеду! — воскликнула она.

— Увалень, поедете с госпожой Ланге вдвоем, — твердо повторил Волков.

— Да, господин, — отвечал Увалень.

Госпожа Эшбахт сидела напротив и смотрела на мужа. И по ее лицу покатились слезы. И, кажется, всем стало ее жалко — и госпоже Ланге, и даже Увальню, а вот Волкову ее совсем жалко не было.

Тут как раз Мария и Тереза стали подавать на стол, а Тереза позвала детей своих со двора завтракать. И всем стало не до слез госпожи Эшбахт.

После завтрака новый проситель пожаловал. Тоже купчишка. Пришел просить разрешения поставить в Эшбахте трактир. Предложил десятину с прибылей. Трактир? Трактир — дело хорошее. А что, народа теперь тут много, солдат по окрестностям живет немало, дома ставятся, люди женятся, да и девки гулящие появились после рейда на ярмарку. Купчишки, подрядчики, строители из города, всех стало много. Кому-то кров надобен, кому-то стол, а кому и выпивка с девицами. В общем, трактир — дело хорошее. Только вот не мог понять кавалер, отчего купчишка не боится, что его трактир спалят горцы, когда наведаются сюда с ответным визитом. Неужто он думает, что кавалер такого не допустит? Ладно, бог с ними, с горцами. Придут они или нет, еще не ясно.

— Ставь, за полторы десятины с прибыли, — ответил Волков купцу. — Место с управляющим согласуй. Только не думай, что дурачить меня сможешь, я как-то имел дело с одним трактирщиком и знаю, сколько трактир приносить может.

Не успел купчишка уйти, как новый человек к нему. Век бы человека этого не видеть. Гонец от графа. Письмо привез. Волков даже открывать его не хотел. Распечатал и скривился. Как знал. Граф немедля требовал кавалера к себе. И судя по тону письма, не очень он был ласков. Туда-обратно — день пути в седле. Нога к вечеру будет болеть, а делать нечего. Одна радость: может, Брунхильду удастся повидать.

— Максимилиан, седлайте коней, — невесело велел он.

♥ ♠

У графа аж ручки тряслись, когда он говорил с Волковым, — так волновался. А еще хуже то, что старый граф и молодого позвал.

Правда, Теодор Иоганн, девятый граф фон Мален, поначалу больше молчал.

— Друг мой, говорили мне вы, что деяние ваше являлось ответом на грубость, что горцев вы карали за бесчестье.

— Так и было, граф, так и было, — отвечал Волков.

— Отчего же вы грабили других людей? — воскликнул граф. — Вы грабили еще и подданных нашего герцога, например купцов из Хоккенхайма! Из Вильбурга! Из Брокенау! Вам все равно кого грабить! Вы разбойник! Вы просто раубриттер!

Кавалер поморщился:

— Господин граф, да как же мне их разбирать было? Солдаты, люди не шибко грамотные, хватали что придется.

— И нахватали немало, немало! — горячился фон Мален. — Мне пишет голова городского совета Милликона, что вы награбили на тридцать тысяч талеров.

Волков опять поморщился, как от кислого:

— Врет вдесятеро. Я бы и увезти столько не смог бы. Тридцать тысяч! — Он засмеялся. — Надо же, какие лжецы! Взяли только деньги у менял, да меха, да немного хороших тканей. Мед, вино, масло, пару лошадей. Ну, шубы еще забирали. Откуда там тридцать тысяч?!

— Вот именно! Вот именно! — воскликнул граф в негодовании. — Отнимали шубы у достойных людей кантона! Многих били беспощадно. Одного ранили!

— Били тех, кто в избиении моего ротмистра участвовал, а также тех, кто в жадности упорствовал. А ранили одного, так тот на человека моего с железом кинулся. И получил по заслугам.

— А бабы! — продолжал граф. Он даже усидеть не смог, вскочил и подбежал к Волкову, которому стула не предложили сразу. — Вы же забрали два десятка баб!

— Господин граф, да как же мужчинам без баб? Невозможно это, — отвечал тот. — Вы ж сами понимаете.

— Понимаю, понимаю, — с жаром говорил фон Мален. — Но брали бы баб там. Зачем же вы их с собой забрали? Теперь семьи этих баб ярятся, возмездия требуют. Хотят покарать вас, на войско деньги готовы давать.

— Чего ж они ярятся, дураки, — усмехался кавалер. — Замужних баб солдаты не брали, а их девок мои люди уже замуж берут.

— Верните их, верните немедля! — требовал граф, даже кулак сжимал.

— Обязательно верну, — пообещал Волков, зная, что никого не вернет, — верну всех, что не повенчаны.

— И деньги верните, — настаивал граф. — Меха, шубы верните. А я напишу купцам и в консулат кантона напишу, что вы раскаиваетесь и готовы все вернуть.

— Хорошо, — опять соглашался кавалер, — все, что солдаты не поделили, верну.

— Так заберите у солдат то, что они уже поделили.

— Так то по купцам и девкам уже разошлось, этого не собрать, господин граф. Что к солдатам попало, то сгинуло.

— Хорошо, соберите и верните все, что сможете, особенно баб! — Граф фон Мален вдруг остановился. — Что-то в затылке у меня заломило, опять шум в ушах. Ни к чему мне все эти волнения.

— Присядьте, отец! — Молодой граф встал, взял отца под руку и провел его к стулу. И заговорил, обращаясь к Волкову: — Досаду большую вы, брат мой, — он сказал «брат», и кавалер это отметил, — доставили и нам, и герцогу. Понимаем мы, что вы человек войны и привыкли делать так, как диктует честь, но теперь вы господин, о людях ваших, что проживают в Эшбахте, думать должны. Горцев злить — все равно что собак свирепых дразнить. А еще и о сеньоре своем помнить обязаны. И о семье своей.

Все бы ничего, да говорил он это с привычным для себя высокомерием, такого высокомерия в его отце и близко не было.

Теодор Иоганн, девятый граф фон Мален, выговаривал это Волкову словно мальчишке, словно подчиненному. А подчиненным кавалер ему не был. Он являлся вассалом самого курфюрста, а не графов Мален. Да и по возрасту этот молодой граф Волкову и в сыновья мог годиться. Сколько ему? На вид двадцать — двадцать четыре. Он был младше своей сестры Элеоноры Августы. Но с ним, с Волковым, молодой граф говорил свысока, и даже то, что он обращался к кавалеру словом «брат», от его спесивого высокомерия совсем не спасало.

— Ступайте, брат мой, — все с той же спесью закончил молодой граф. Так сказал, словно слугу отправил прочь.

— Прощайте, граф. — Волков поклонился старому графу.

— Вы рано прощаетесь, — остановил кавалера граф молодой. — Вам отведены ваши покои. Оставайтесь.

— Извините, граф, но у меня есть дела.

— Вы уже наделали дел, — заявил Теодор Иоганн, — довольно с вас. Отцу требуется отдых, а вы к ужину будьте, может, отец разговор захочет продолжить.

Как Волков ни злился от такого выговора, но злиться ему приходилось про себя. Он только поклонился и вышел из залы. Да еще Максимилиану сказал с раздражением:

— Коней все еще не расседлали?

— Нет, кавалер. Думал, сразу домой поедем.

— Так расседлайте. Остаемся здесь ночевать.

Он пошел в покои, в которых всегда останавливался. Стянул с себя сапоги. Отвязал меч. Завалился на кровать, не раздеваясь и не укрываясь. Лежал, думал о разговоре с фон Маленами. Злился на молодого графа и думал, что со старым графом, даст Бог ему здоровья, дела иметь сподручнее. И, кажется, задремал даже.

Он проснулся от настойчивого, но негромкого стука в дверь. Странно то было. Время ужина еще не наступило. Кавалер встал, меч по привычке взял и, не обуваясь, прошел к двери и отпер засов.

Сбылось то, о чем мечтал он, когда ехал сюда, и о чем позабыл, когда с графом поговорил. Пред ним стояла она. Сразу вошла, заперла дверь и кинулась ему на шею. Сильная, горячая, запах от нее дурманящий. В губы его целует сразу. Брунхильда! Графиня! Отстранилась от него наконец, смотрит, улыбается — а сама такая красивая, что взгляда не отвести.

— Что же вы меня бросили? — говорит она с укором. — Забыли меня уже с молодой женой? — И по щеке его гладит.

— Да разве тебя забудешь? — отвечает он совсем невесело. Она стала смеяться. — Что смешного? — спрашивает кавалер и хмурится.

— Вижу, что грустите по мне, по голосу вашему слышу, — говорит графиня и идет от двери к кровати. — Вот и радостно мне.

Она подошла и повалилась на его кровать, как раньше это делала. А он так и остался стоять и глядеть на нее.

— Что смотрите? — спросила Брунхильда и согнула ногу в колене. Юбки задрались так, что подвязку под коленом видно стало.

Вид красивой ее ноги в черном шелковом чулке порадовал бы Волкова раньше, но теперь… Теперь она дама замужняя. Ему видеть ее ноги не пристало. Но, видно, ее это замужество волновало мало.

— Ну, — проговорила Брунхильда с удивлением, — что ждете? Ко мне идите.

— Ни к чему это, — спокойно отвечал он.

— Что? — Она, удивленная безмерно, села на кровати. И даже кажется обиженной. — Не желаете меня?

— Желаю. Только я желаю девицу Брунхильду, а ты теперь графиня фон Мален.

— Ах, позабыла я, — язвительно сказала красавица, — вы же рыцарь Божий, человек благородный.

— Именно так.

— Конечно! Легко вам быть благородным, не то что мне, бабе распутной.

— А тебе что тяжелого?

— А ничего, легко все. Живу, радуюсь, да только ненавидят меня все тут. Все. И сынок его, граф молодой, самый первый ненавистник, да и остальные родственнички тоже, чтоб они передохли. Сидят за столом, так они все смотрят, как я ем, как пью, ухмыляются. Шушукаются. Лакеи — и те мне презрение свое выказывают, даже служанка моя — и та, подлая, зубоскалила, пришлось по морде ей надавать. Теперь присмирела. Если бы не граф, так уже убили бы меня.

— Терпи, — велел кавалер, а сам взгляда оторвать от длинной ноги красавицы не смел, особенно ему то место нравилось, где чулок кончался. — Не все дается легко, тем более поместья.

— А может, вы боитесь, что граф хватится меня? Так не волнуйтесь. Он, конечно, меня ни на шаг от себя не отпускает, смешно сказать, даже в нужник за мной иной раз ходит, стоит и ждет у дверей, как дите малое мамку, но сейчас он лежит в болезни, опять слег от избытка крови. Доктор ему руку резал, он так до ужина пролежит, точно не встанет. Идите ко мне, тосковала я по вам! — Она протянула руку, поманила его. — Ждала вас, молила Бога, чтобы вы приехали. И вы как раз вовремя.

— Нет, не хочу в доме графа брать то, что принадлежит ему.

— Не от желания своего бабьего прошу, а по делу, — сказала она вдруг серьезно.

— Что ж это за дело? — заинтересовался Волков.

— Дело такое: сказано во Вдовьем цензе, что имение мне полагаться будет, если я принесу младенца мужского пола, — заговорила графиня, и в голосе ее уже не было ни игривости, ни ласки особой, а лишь деловитость и серьезность. Взгляд стал строг. — А муж мой слаб. В делах любовных от него проку не много. Он все больше слюнявит меня и лапает. Елозит по мне, елозит, — она даже скривилась, — а как до дела, так семени от него мало совсем. С таким семенем мне беременной не стать. Плохое семя, да и случается оно у него редко.

Говорила она это все с неприязнью, на лице отвращение. Видно, что нелегко давалось ей замужество.

Волков не выдержал, подошел, сел рядом, взял за руку, поцеловал:

— Что, нелегко тебе быть графской женой?

— Ох, нелегко, — вздохнула она, целуя его в ответ. — Иногда он мне грудь сжимает, шею мне облизывает, а я глаза закрою, чтобы не видеть его, а уши-то, чтобы не слышать сопение, не прикрыть. И нос не заткнуть, чтобы запаха стариковского не нюхать. Так и лежу. Дышу через раз. Иногда думаю: в петлю не лучше ли будет.

— Рехнулась, что ли?! — зло воскликнул Волков. — Терпи, стар он, видишь, хвор уже.

— Терплю, — согласилась графиня. — Только беременеть мне нужно. Чтобы поместье после его смерти мне досталось и…

— И?

— И как беременна стану, так его к себе не буду подпускать, причина найдется. Беременность мне нужна очень. Раньше Господа просила, чтобы не забеременеть, а теперь буду молиться наоборот. Ну… Давайте… От вас чадо хочу. Больше ни от кого. — И пока говорила все это, встала красавица на колени на край постели, юбки подобрала так, что все ноги ее в дорогих чулках и зад ее великолепный видны стали. — Ну… Не сидите, господин мой, берите меня, у меня как раз самые дни для этого лучшие.

Все это было убедительно весьма! Особенно роскошное тело красавицы. Но даже в этом случае Волков не стал бы брать жену человека, в доме которого являлся гостем. Не стал бы до того случая, пока фамилия Мален не подсунула ему непутевую жену. Теперь оставаться с ними честным было бы глупо.

Он положил руку на роскошный зад красавицы. Лучше женского зада Волков не видал.

♥ ♠

После, когда он лежал на кровати, она, задрав юбки, стояла и вытирала промеж ног у себя большим шелковым платком и приговаривала тихо:

— Господи, Матерь Божья, Заступница наша, благослови чрево мое. Святая Терезия, покровительница всех матерей, способствуй чреву моему, благости пошли ему, пошли мне чадо здоровое и мужеского пола.

Брунхильда вытерлась, оправила юбки, спрятала грязный платок в рукав платья. Все, готова, красива. Подошла к кровати, поцеловала кавалера быстро и пошла.

— Да, чуть не забыла сказать вам, господин, — перед дверью вспомнила она, — граф меня с собой везде таскает, даже на советы, только лишь бы с ним была. Сижу там, рукоделием занимаюсь или Писание читаю. Так вот, вчера решили они с молодым графом и с канцлером, что дождутся гонца от герцога. Гонца они к нему посылали, и гонец тот должен не сегодня-завтра вернуться. И вот пока он не вернется, решено вас не отпускать. Так и договорились. Пусть, мол, тут побудет, пока ответ от герцога не придет, а там станет ясно, что с ним делать.

— Чего ж ты сразу этого не сказала? — Волков вскочил, схватился за сапоги. И добавил беззлобно: — Вот дура!

— Дурой я раньше была, — с вызовом заявила красавица. — Теперь я графиня фон Мален.

Она открыла дверь, выглянула в коридор и потом, глянув на кавалера и помахав ему рукой на прощание, вышла из покоев.

А он спешно натягивал сапоги и ругал про себя эту красивую женщину.

⠀⠀