А Эшбахт, его убогий Эшбахт, на глазах менялся. Солдаты потихонечку стали дома свои ставить прямо вдоль дороги. Дома были дрянь, из орешника и глины: один очаг, два окна и дверь, сверху побелка — вот и весь дом. Но на фоне старых крестьянских лачуг смотрелись они чистенькими и уютными. Но главное — в них стали появляться женщины. Молодые женщины из тех, что солдаты захватили на том берегу. Женщина сразу придавала обжитой вид солдатскому, мужскому, скудному дому. Хотя и рыдали они все не переставая. А как им не рыдать, если взяли их силком из дома, оторвали от родных, привезли в глушь да еще силой взяли замуж. И мужья у всех них были либо старые, некоторым и под сорок годков, либо увечны. Мало кому из двух десятков женщин повезло, чтобы у мужа было хотя бы лицо без шрамов и все пальцы целы. И все при этом еще и бедны.

А многие девки происходили из зажиточных крестьянских сел, а иные даже из торговых городских семей. В Эшбахте же их ждал дом из глины и палок, даже кровати в нем нет. Муж немолодой и уродливый, да еще и небогатый. На венчании девки выли в голос, отказывались к попу подходить. Кого-то приходилось и кулаками уговаривать. И только так они стоять соглашались при таинстве. Но брат Семион оказался глух к слезам молодых женщин. Венчал без всякой пощады, как бы невеста ни визжала и ни рыдала. Только уже совсем буйных просил успокоить, тех, что бились и орали на таинстве, тех и успокаивали без всякого снисхождения, используя оплеухи и тумаки.

И денег с солдат за ритуал святой отец не брал совсем. Не за корысть старался, а за совесть. И это при том, что чуть ли не треть девок состояла в церкви реформаторской, церкви сатанинской. Таких поп быстро перекрещивал, даже если девка и сопротивлялась. Перекрещивал и венчал. Ничего, стерпится — слюбится. Уживутся как-нибудь. Брат Семион был молодец.

Среди новых нищих солдатских домов скалой возвышался новый строящийся дом.

«Домишко какой-никакой построю при церкви, чтобы господина не стеснять», — говорил брат Семион епископу Маленскому, когда деньги клянчил на церковь, притом смиренно закатывал глазки к небу. И «домишко какой-никакой» получался солидным: в два этажа, каменный, с подвалом, а размерами он был больше, чем дом самого господина Эшбахта. Находился новый дом в удобном месте, на въезде в деревню. И под него монах просил отдать хороший участок в четыре десятины. Наверное, и дворик планировал.

Волков остановил коня и стал смотреть, как суетятся на строительстве приезжие мастера и кое-кто из солдат. Брат Семион был тут как тут, издали поклонился господину и поспешил к нему. Не иначе как деньги просить собирался. Он все монеты Волкову отдал на хранение и теперь, как надобность возникала, приходил за ними. А больше кавалер его и не видел последние дни. Очень увлекался брат Семион, пока строил свой «домишко какой-никакой».

— Благослови вас Бог! — сразу начал монах.

Все одеяние его было грязным. Немудрено, денно и нощно он пропадал на стройке.

— Здравствуй, монах.

— Сегодня стропила взялись тесать для второго этажа, а получается, что не хватит двух. Архитектор, оказывается, на амбары к реке два бревна забрал, не хватало ему. Опять в город ехать надо, — пожаловался брат Семион. — Да еще архитектор говорит, что на второй этаж уже покупать надо и на крышу еще. А еще печника вызывать пора, пока крышу не поставили, чтобы трубы для печей и каминов выводить.

— И много у тебя печей да каминов будет? — удивлялся Волков, у него-то в доме всего одна печь была, она же и камин, и плита кухонная.

— Нет, — скромно отвечал монах. — Печь кухонная да камин на первом этаже, ну, и печь на втором.

— Вижу, ты размахнулся, — покачал головой Волков и тронул коня. — Церковь-то на что будешь строить?

— Авось, Бог не оставит, — уверенно сказал монах и пошел с ним рядом. — Вы, господин, дайте мне еще сто двадцать шесть талеров на текущие нужды. Думаю еще и черепицу завтра оплатить, пока наши солдатики за нее много не просят.

Волков все записывал, что монах уже взял из денег, что ему епископ на церковь дал:

— Ты уже шестьсот двадцать талеров взял. На что храм строить станешь?

— Найду, господин, найду, — обещал ушлый монах, помахивая рукой. Мол, не волнуйтесь вы, не волнуйтесь.

— Чувствую я, что храм Эшбахта будет меньше твоего дома, — усмехнулся Волков, а сам подумал: «Если, конечно, поганые горцы сюда не придут и не спалят тут к чертям и церковь, и дом. И все дома и строения, что тут только есть».

Людей, скот, скарб какой-нибудь он намеревался увести, унести, но дома-то с собой не заберешь. Эти собаки горные все спалят, если придут. А еще он подумал, что если горцы к нему не доберутся, то домишко он у монаха заберет, к чему нищенцу божьему дом, который лучше хором господина?

Вот на церковь ему денег не хватит, Волков ему средства даст, а взамен заберет новый каменный дом. Пускай в старом, в бревенчатом, живет. Монаху и старый дом неплох будет. А пока… Пусть строит.

♥ ♠

Госпожа Эшбахт сидела за столом с госпожой Ланге. Обед уже был, так, видно, они ужин ждали. От скуки за вышивание взялись. Волков и монах поздоровались вежливо, пошли на второй этаж, отперли сундук, стали деньги считать, записывать расходы.

— Вы тут, экселенц? — появилась на лестнице голова Сыча.

— Тут, иди сюда! — позвал Волков и захлопнул сундук.

Брат Семион спрятал деньги под подрясник, за пазуху. Он хотел уйти, но Волков сделал ему знак, чтобы тот сел рядом. Волков подумал, что брат Семион пригодится и в этом деле, этот хитрый поп всяко умом и знаниями не обделен, а в хитрости может даже Сыча превзойти.

Монах послушно опустился на стул. Кавалер присел на кровать, на край, удобно вытянул ногу.

Сыч поднялся в покои, кивнул монаху и кавалеру, уселся на сундук, поглядывая то на одного, то на другого, не понимая, что ему делать.

— Говори, Фриц, что узнал, — потребовал Волков.

— Говорить? То есть… все говорить? — засомневался Сыч и покосился на монаха.

— Все говори, — твердо сказал кавалер. — Пусть брат послушает, может, что предложит.

Монах смотрел на них настороженно, понял, что сейчас станет соучастником какой-то тайны. Лицо его будто заострилось, глаза тоже остры, чуть прищурены: «Еще одной тайны? Не много ли тайн у одного человека?»

Сыч кивнул: «Как прикажете, экселенц» — и с видимым нежеланием заговорил:

— Был я в поместье графа, посидел там в трактире, и на конюшне побыл, и на складе побыл, говорил, что работу ищу. Поговорил кое с кем, отыскал прачку старую, она мне все и рассказала.

— Ну? — Волкову надоело предисловие. Он был мрачен, понимал, что Сыч тянет, потому что знает, что новости господина не обрадуют.

Фриц Ламме вздохнул и произнес:

— В общем, экселенц, товар нам всучили не только лежалый, но еще и порченый.

Волкова, как дошел до него смысл слов Сыча, чуть не вывернуло. «Товар», «лежалый», «порченый», как пощечины, как будто хлещет его кто-то наотмашь по лицу. Он даже покраснел от обиды. Встать бы да дать Сычу в морду, чтобы впредь знал, как с господином говорить и какие слова подбирать. Но было в речи Сыча то, за что кавалер тут же его простил. Это было слово «нам». «Нам» — говорил Сыч, а значит, и ему тоже всучили дрянь, так как он себя, кажется, от господина не отделял.

— Она еще с молодых годков хвостом крутила, — продолжал Сыч, кажется, не замечая состояния кавалера. — Один лакей сказал, что годов с семнадцати, еще тогда скандал вышел с одним молодым сеньором. А последние пару лет… или года четыре, точно неизвестно, она с фон Шаубергом любилась, и о том все при дворе графа знали. Этот Шауберг два раза ее руки у графа просил, но брат ее был всегда против.

— Молодой граф? — уточнил брат Семион.

— Наследник который, — ответил Сыч и продолжил: — После скандалов другие господа ее уже брать в жены не хотели, а за всяких оборванцев семья отдать не могла, а тут как раз мы появились, вот нам ее и всучили.

— Сволочь епископ, это он все устроил, — сказал Волков негромко, но брат Семион услышал и с испугом поглядел на господина. Но кавалер продолжал: — Знал ведь, старый черт, что она гулящая. Знал и убеждал меня жениться на ней. Говорил, что так для дела хорошо будет.

— А почему же ее не отдали за этого… за фон Шауберга? — спросил брат Семион. — Раз тот дважды ее руки просил.

— Так кто ж за шута дочь графскую отдаст, даже если она непутевая, — с усмешкой говорил Фриц Ламме.

— Так он шут?! — Волков даже скривился, как от боли, словно ему ногу судорогой скрутило.

Мысль о том, что его жена отдается шуту, пусть даже и благородного происхождения, была ему омерзительна. Это ведь тяжелейшее для него оскорбление.

— Ну, не шут, как их там зовут… Ну, которые песенки сочиняют, на лютне бренчат… — Сыч не мог вспомнить.

— Поэт, — догадался брат Семион.

— О, точно! Говорят, ходит целый день, слоняется по замку, на лютне своей звякает, к ужину к графу идет да веселит его, басенки ему травит да песенки поет за столом. Граф его не гонит, вино с ним пьет.

— Ну, это не шут, — говорит монах, — это миннезингер. Это благородный человек.

— Благородный, благородный, — согласился Фриц Ламме, — при мече ходит. Упражняется с младшими сыновьями графа, учится, значит, как мечом лучше махать. Говорят, на двух дуэлях был, обидчив и спесив. Не дай бог что не по его, так за меч хватается.

Все, все, что ненавидел и презирал Волков, каким-то образом было смешано в одном человеке. И придворный он, и дуэлянт, и музыкант-поэт. Мерзкое месиво: придворный лизоблюд, тренированный убийца, музыкант-рифмоплет и соблазнитель чужих жен. Что хуже-то может быть?

Кавалер чувствовал, что, даже не видя этого человека ни разу, начал его ненавидеть. И ведь отношения не закончились после свадьбы Элеоноры. Волков прекрасно помнил, как мелодично звенели струны, когда он походкой хромоногого приближался к бальной зале в замке графа, где ночью пила вино его жена. Теперь кавалер знал, кто играл на лютне в ту ночь.

— В общем, вот такая, экселенц, нам госпожа досталась, — с заметным сожалением закончил свой рассказ Сыч.

Волков молчал, ему все это было неприятно, сожаления Сыча тоже были неприятны, разве требовалось ему это сочувствие? И поп молчал, смотрел в пол. Лицо напряженное, сразу видно: думает, шельмец. Только вот о чем он думает, разве угадаешь.

— Да и по ее подруге рыжей все сразу ясно становится, — продолжил Сыч, не вынеся такого тягостного молчания. — Как говорится, с кем поведешься…

— А что ты про нее узнал? — нехотя спросил кавалер.

— Нет, про нее никто ничего дурного не сказал, — тут же сообщил Фриц Ламме. — Но она же рыжая!

— И что? — не понял Волков. — При чем здесь цвет волос?

Фриц заулыбался похабненько:

— Экселенц, не зря люди говорят, что если чердак ржавый, то и подвал всегда течет.

— Чего? — опять не понял кавалер.

— Ну, в смысле, что рыжие — они всегда на передок слабы, — пояснил Сыч. — Рыжую уговорить — так только пальцем поманить.

Волков поморщился: к дьяволу всю эту холопскую мудрость. Ему нужна была мудрость другого рода.

— Может, мне ее отцу и брату вернуть, а у епископа просить развода? — спросил он, обращаясь скорее к брату Семиону.

Тот покосился на господина осуждающе, стал лицом строг и сказал:

— Коли собираетесь графов Мален своими смертельными врагами сделать, так способа лучше и не придумать. Но развода вам никто не даст, разводы сам Папа визирует, разводы не всем королям дают, а вам-то на такое и вовсе рассчитывать не следует. Можно, конечно, аннулировать факт таинства венчания, так и то только в том случае, если выяснится, что жена ваша была замужем, когда под венец с вами шла. А такое трудно устроить и дорого.

— И что мне делать? — спросил Волков, понимая, что монах прав.

И брат Семион задумался над этим вопросом. А пока он думал, решение предложил Фриц Ламме. Решение то было незатейливым, как и все его решения.

— А может, ее того… — Он сделал убедительный жест. И Волков, и брат Семион так на него поглядели, что он пояснил: — Тихохонько, чтобы и помыслов на нас не было. Мало ли, пошла до колодца да поскользнулась на мокром камне. Бултых, не услышал ее никто, и дело с концом. Утопла.

— С чего бы это дочери графа, с которой восемь человек дворовых в приданое дают, до колодцев самой ходить? — поинтересовался монах.

— Ну, не знаю тогда, — недовольно сказал Сыч.

— Не знаешь, сын мой, так советов не давай! — назидательно произнес монах.

— Ну так ты дай, святой отец, — извернулся Сыч, скривившись. — Может, от тебя что умное услышим.

— И дам, — сказал монах, не торопясь и не замечая кривляний Сыча. — Только попозже. Обдумать все нужно. А пока придется делать вид, будто мы ничего не знаем. Но… — Он замолчал. Волков и Сыч ждали, когда он продолжит, и брат Семион закончил: — Только жену свою на ложе не берите. Воздержитесь до ее следующих женских дней.

Волков сразу понял, куда клонит монах. Он сам додумался до этого, уже не прикасался к жене с тех пор, как она уехала в поместье отца. А вот Сыч не понял и спросил у попа:

— Это еще почему?

— А потому, сын мой безмозглый, — разъяснял монах, — что если госпожа наша обременена, то скажет она потом, что чадо от господина нашего. И чтобы такого не было, чтобы не могла она обмануть господина, брать ему ее до ее женских дней не следует. Нам ведь всем известно, что как только господин пошел в набег на горцев, так госпожа наша отъехала в поместье отца, но вовсе не к отцу, а к подлому человеку, прелюбодею своему. И думаю, что имела там с ним близость, а значит… — Он смотрел на Сыча, но тот только непонимающе пялил глаза. — А значит, госпожа наша может понести не от господина нашего, — продолжал монах, спокойно и обыденно выговорив те слова, от которых у Волкова сжимались кулаки и лицо превращалось в маску ненависти. — И вот тут, сын мой слабоумный, потребуются твои способности.

— Какие еще мои способности? — Лицо Сыча тоже сделалось мрачным.

Тут монах наклонился к нему и сказал тихо, но страшно:

— Недопустимо сие, чтобы на поместье Эшбахт вперед чад нашего господина сел ублюдок фон Шауберга, этого шута графского. — Он помолчал, глядя Сычу в глаза. — И тут, господин Фриц Ламме, дело будет за тобой.

Вот тут Сыч уже все понимал. Он только кивнул согласно и сказал мрачно:

— Сделаю что нужно. Не быть ублюдку на поместье нашего господина.

Волкову то ли от злости, то ли от позора, то ли чувства уязвленной чести воздуха не хватало, задыхался кавалер, хоть рубаху рви на себе. Он уже хотел выгнать их обоих отсюда и звать Марию, чтобы окно открыла.

Но монах не замечал состояния господина и продолжал, откидываясь на спинку стула:

— Только все сделать тихо нужно. Ни словом, ни жестом мы себя выдать не должны. Вы, кавалер, любезны будьте с женой, ласковы. Не показывайте гнева своего до тех самых дней, пока не станет ясно, обременена она или нет, а если понесет, так еще ласковее будьте. Радуйтесь бремени ее, словно своему.

— Голову ей, кажется, размозжу, — произнес Волков сквозь зубы.

— Нет, вы жену не убьете: не по рангу рыцарю баб убивать, — спокойно сказал монах. — Если, конечно, она не ведьма.

Как ни странно, но эти слова подействовали на Волкова успокаивающе. И вправду, он рыцарь, зачем же рыцарское достоинство подлым поступком ронять. Не так оно легко ему далось, чтобы вот так глупо замарать его.

А монах продолжал:

— И главное, что надобно сделать, господин, так это врага обратить в друга.

— Это кого? Жену, что ли? — спросил Волков зло, уже готовый сорваться и наорать на монаха.

— Нет, жена вам пока другом не стала. Может, с годами, может, и после, — спокойно продолжал брат Семион. — Сделайте другом Бригитт Ланге.

— Рыжую? — удивился Сыч.

— Рыжую, рыжую, — кивал монах. — Нет на этом свете никого, кто про вашу жену больше знает, чем она.

— И как же мне ее сделать другом? — спросил Волков, понимая, что в словах монаха есть здравое зерно. — Серебром?

— Можно и серебром. Можно и сутью вашей мужской. Она женщина одинокая, всяко внимание такого видного мужа ей лестно будет. А можно, — он взглянул на Сыча и усмехнулся, — и этого на нее натравить, он ее быстро в ужас приведет. А лучше будет и одно, и другое, и третье. Пусть Сыч ее попугает, а вы потом начинайте ее брать втайне от жены, с лаской да со словами любви, на подарочки не скупитесь, и через месяц-другой не будет у вас служанки более верной. И все вы о своей жене узнаете, что она от вас скрыть желает.

— Так и сделаем, — решил Волков, он был чуть ошарашен от хитрости монаха. Даже дышаться ему стало легче, словно в безвыходной ситуации в страшном сражении вдруг открылся путь к спасению от верной смерти.

— Ох и подлый ты поп! — с восхищением ухмылялся Фриц Ламме. — Хитрый, как дьявол. Гореть тебе в аду.

— Вместе, сын мой безмозглый, вместе будем там гореть, рядышком, — улыбаясь, отвечал брат Семион.

⠀⠀