У дома Брюнхвальда кавалер встретил Роху.

— Я как раз за тобой собрался посылать, — сказал тот, по-прежнему обращаясь к Волкову на «ты», хоть тот уже не раз на это указывал.

— И к чему вам я? — не стал кавалер ему опять про это напоминать.

— У Рене сейчас все соберутся. Солдатские старшины придут добычу делить. Все сосчитано.

«Добычу делить» — сладкие слова, для солдата нет слов лучше. В прежние времена Волков первым бы для дела такого пришел бы. А сейчас ему плевать было. И вовсе не потому, что у него и так дома в опочивальне его стоит целый сундук серебра и золота, а только из-за жены беспутной. Словно болезнь все удовольствие от жизни из него выпила.

Неохота ему было сейчас считаться да рядиться, высчитывать, кому сколько причитается. Но домой, к ней, к этой распутной женщине, ему еще меньше хотелось.

От дома Брюнхвальда до дома Рене ехать всего нечего, дом Рене ближе к реке стоял. Можно бы и пешком пройтись, но не хотелось хромать. Поехали. У реки, у пристани, рабочие уже бревна обтесывают. Бревна все длинные, их много. Видно, немаленькие амбары Ёган затеял строить.

Рядом повозки распряженные стоят. Такие, в каких купчишки мелкие разъезжают. А еще дальше повозки так и вовсе цветные. В таких за войском маркитантки ездят. Там же и девки в пестрых фривольных платьях.

— А эти откуда тут взялись? — с удивлением спросил кавалер. — Кто их звал?

Роха, черт одноногий, засмеялся:

— Честное слово, Фолькоф, ты ж на военной службе не менее моего, пора бы знать уже, что маркитантов и шлюх звать не надо. Они, как и вши, сами заводятся, лишь только серебром позвени.

— Значит, уже все знают, — задумчиво произнес Волков.

— Кавалер, да ты же главную ярмарку в округе ограбил, о тебе трезвон по всей реке идет. Думаю, что уже даже в Ланне знают. И эти, — Скарафаджо кивнул в сторону, — ждут сидят.

Недалеко от дома Рене, у которого толпились солдаты, на пригорке сидели две веселые бабенки. Самим по виду уже за тридцать, а простоволосы и головных уборов не носят. Груди чуть не все напоказ, и ноги свои бесстыжие распутницы выставили так, что подвязки чулок видны на коленях. Смотрят на солдат, на солнышке греются.

— Сидят, — смеется Роха, — словно рыбу ловят, вон какую приманку на солнце разложили. Ждут, когда солдаты свое сольдо получат.

В другой раз Волков присмотрелся бы к бабенкам, даже не для того, чтобы звать их с собой, а просто посмотреть, может, какая красивая среди них есть. На красивую бабу и просто посмотреть приятно, а тут даже не взглянул. Поехал мимо.

В доме у Рене душно, хотя дверь открыта. Бертье уже там, за столом с Рене, а вокруг сержанты и корпоралы. Все солдаты старые, седые.

Волков и Роха вошли, перед ними расступались, давали проход к столу. Но рассиживаться здесь кавалеру не хотелось, и он сказал:

— Сычу считайте долю знаменосца, он заслужил. Он ярмарку разведал. Карлу Брюнхвальду считайте офицерскую долю. Пусть его с нами и не было, но, если б не он, мы бы вообще на тот берег не пошли, — врал Волков. — А моему послуживцу Увальню считайте долю сержанта.

Никто ему не возражал, Рене все за ним записывал. И кавалер продолжил: — Из меха тридцать шкур лучших выберите и две тысячи монет отсчитайте. Это подарок канцлеру будет, он должен меня от гнева герцога избавить. Я письмо к дарам приложу, пусть два сержанта хороших подарок в Вильбург к канцлеру отвезут. Остальное все считайте, как положено у солдат и ландскнехтов, считайте по кодексу кондотьеров. Рене, вы не спешите все продавать, не продешевите. Лучше товар придержать, чем отдать за бесценок.

Волков договорил и встал, закончив дело.

— Постойте, кавалер! — вскочил за ним Бертье.

— Да, — встал и Рене. — Не спешите.

— Ну, что еще? — хмуро глядел на них кавалер.

— Дозвольте нам сказать, — начал Рене, но Бертье перебил товарища и заговорил пылко:

— От солдат и офицеров просим принять вас подарки. Те подарки будут вне всякой доли, поверх доли вашей, это вам за разумность вашу и твердость, от большого нашего уважения.

— Хорошо, спасибо, — сухо ответил Волков.

Но ему опять не дали уйти, Рене стал читать список причитавшихся ему подарков:

— «Шубу, что нашлась во взятом, лучшую — кавалеру. Шубу лучшую его жене, сервиз из шести вещей серебра черненого и жеребца лучшего. Все это от солдатских корпораций и господ офицеров, что были при деле на Милликонской ярмарке».

— Спасибо всем: и офицерам, и корпорациям, — ответил Волков, улыбаясь через силу. — Максимилиан, заберите подарки, отвезите их домой.

Когда он вышел, все молчали, людям, кажется, даже обидно стало, что кавалер так холодно принял дары, что преподносили от чистого сердца.

— Что это с ним? — спросил Бертье у Рохи.

— Да черт его знает, обычно злой как собака, а тут тихий какой-то, — отвечал тот.

♥ ♠

Максимилиан положил подарки на стол. И Тереза, и дети, и Элеонора Августа, и госпожа Ланге сразу прибежали смотреть. Дети хватали серебряные кубки, сестра рассматривала поднос.

— А кому шубы? — сразу спросила Элеонора Августа, проводя рукой по меху одной из них.

— Корпорации подарили одну мне, одну моей супруге, — отвечал Волков.

— А какая мне? — спросила жена радостно.

— Какую пожелаете.

— Вот эту! — Она схватила одну из шуб. — Это же соболь?

— Обе из соболя, выбирайте по размеру, — спокойно отвечал кавалер.

Она стала мерить, и, хоть обе шубы оказались ей велики, одну из них она забрала и, вдруг повернувшись к его сестре Терезе, сказала:

— Сестра моя, а вам я отдам свою. К чему мне три шубы.

— Мне? — удивилась, а может, и испугалась женщина, которая всю жизнь тяжело работала и даже представить себе не могла, что ей подарят шубу.

— Бригитт, принесите шубу из черной лисы, она моей сестре будет к лицу.

— Да, Элеонора! — Госпожа Ланге тут же встала и пошла наверх в спальню.

— И вы, милые мои, тоже не останетесь без подарков, — надев роскошную шубу, которая была ей, конечно, велика, говорила Элеонора Августа детям. — Это тебе. — Она достала из кошелька деньги и протянула мальчику талер.

— Благодарю вас, госпожа Эшбахт, — отвечал Бруно и по знаку тетки Терезы низко кланялся.

— Зови меня тетя Элеонора, — сказала она.

— Как вам будет угодно, — говорил племянник Волкова, — тетя Элеонора.

А она уже доставала новые монеты и вручала их девочкам, те тоже кланялись, тоже звали ее тетей Элеонорой.

А потом госпожа Ланге принесла сверху шубу и стала помогать сестре Терезе надеть обновку.

Тереза поверить не могла в это, то и дело косилась на брата: можно ли ей взять такое. Волков едва заметно кивал. И только тогда она согласилась, а Элеонора Августа, улыбаясь и разглядывая Терезу, сказала:

— Как вам в ней хорошо, дарю вам ее, сестра моя.

«Сестра моя» Элеонора повторила несколько раз, а девочек называла прекрасными племянницами. И благодушие, и приязнь так и изливались из Элеоноры. Вот только почему-то случилось это именно сегодня. А до его отъезда в рейд дочь графа выходила к столу, едва ответив кивком на низкие поклоны сестры и племянников. Она, кажется, даже ни разу не заговорила с ними. Только раз при знакомстве сказала что-то Терезе, да и то высокомерно. Других случаев кавалер и вспомнить не смог. А тут вдруг на тебе: «сестра», «племянники», «тетя Элеонора», подарки…

Волков то и дело поглядывал на Бригитт Ланге, та сидела и вымучивала из себя улыбку. И когда ловила взгляд Волкова, так сразу отводила глаза, словно со стыда или от страха.

А Элеонора что-то щебетала и щебетала, но Волков чувствовал в каждом ее слове, в каждой улыбке гниль и фальшь. Гниль и фальшь.

Но он был с ней вежлив, даже ласков. Он согласно кивал ее словам, улыбался ее радости и веселью детей, он брал на колени младшую племянницу Катарину, на первый взгляд — просто ждал ужина, но на самом деле поджидал возвращения Сыча и считал про себя часы.

К ночи Элеонора Августа пришла в спальню и села у зеркала, чтобы Бригитт причесала ее перед сном. Но в этот раз ночной чепец надевать не стала и, дождавшись, когда госпожа Ланге, попрощавшись, уйдет, скинула рубаху и обнаженная пошла в кровать к кавалеру с явным намерением искать расположения мужа. Но Волков был не том настроении. Прелести жены не соблазнили его.

Он даже не повернул к ней головы. Даже взгляда косого не бросил на нее.

— Отчего же вы так ко мне холодны, — говорила Элеонора Августа, ложась рядом с ним поверх перин, — господин мой?

Она лежала совсем рядом и заглядывала ему в лицо.

— Говорил же вам вчера, госпожа моя, — отвечал он ей вполне учтиво, но и без лишней ласки, — что хворь меня донимает от лишней езды верхом.

— И когда же уляжется ваша хворь? — произнесла жена, просовывая руку под перину и кладя ее ему на живот. — Может, я боль вашу успокою?

Так ласкова она никогда с ним еще не была. Положила голову ему на плечо, а сама стала гладить ему живот, забираясь под рубаху. И вела она себя вовсе не как молодая жена, что вышла замуж две недели назад, а как очень даже опытная женщина.

— Не думаю, — отвечал он, отводя от себя ее руку. — Эту боль даже брат Ипполит успокоить не может, умный монах.

Тут вся ласка Элеоноры сразу и закончилась. Ласковая жена умерла, и проснулась опять в ней дочь графа:

— И сколько же мне теперь ждать, пока ваша хворь пройдет? — говорила она с привычным для себя высокомерием. — Долго ли вы пренебрегать мною будете?

— Недолго, — отвечал Волков спокойно, — неделю или две. Может, и три, но не больше.

— Три недели?! — воскликнула она.

— А что, разве вам тяжело без внимания мужа три недели прожить? Интересно, как же вы до лет своих дожили без мужа, если три недели без ласки вам в тягость? — едва ли не с насмешкой говорил он, да еще и улыбался при том.

Она смотрела на мужа едва ли не с ненавистью, не говорила ему, а шипела:

— Когда замуж шла за вас, так знала, что за старика иду, да не знала, что этот старик еще и немощен! Хвор и немощен!

А он вдруг засмеялся и, повернув к ней лицо, сказал:

— Может, и так, только напомню я вам, что перед Богом клялись вы меня любить и в болезни, и в здравии.

Она что-то зло пробурчала и отвернулась. А он посмотрел на ее спину, на ее зад и подумал, что был бы не прочь взять ее прямо сейчас. Но нет, лучше потерпеть, дождаться Сыча.

Элеонора Августа в эту ночь от злости долго не могла уснуть, а кавалер — напротив. Первый, кажется, раз за всю неделю спал крепко. И проспал до самого рассвета, ни разу не проснувшись.

Сыч уехал вчера днем. Значит, в поместье графа он добрался уже ввечеру, ближе к ночи. Если сегодня он займется делом и ему повезет, вернуться он сможет только к вечеру. Сидеть и ждать вместе с молодой разъяренной женой Волкову вовсе не хотелось. И решил он заняться тем, что он откладывал все время. А именно волком.

Монах-отшельник обещал, что подумает, как волка обнаружить. Обещал и исчез, забыл, наверное, про обещание свое. Ну, ничего, кавалер ему напомнит. Хоть и не любил он по оврагам ездить, но не сидеть же с женой дома. Велел кавалер Максимилиану и Увальню седлать коней.

Денек отличный был, он не спешил никуда, ехали, лошадей не гнали. Проезжая мимо солдатского поля, посмотрели, как солдаты убирают свой жидкий урожай. Рожь и вправду у них уродилась убогая. Не в пример той густой и крепкой ржи, что собирали мужики под руководством ушлого в этом деле Ёгана. Кавалер остановился, поздоровался с солдатами, поговорили про урожай и про то, что хорошо, что сходил к горцам, а то при таком урожае солдатам зиму было бы не пережить. Поболтали с сержантами и поехали дальше, к хижине монаха.

А у хижины все оказалось так же, как прежде: дверь на замке, никого нет. Они на кладбище сходили, а там ничего не изменилось. Только самая свежая и маленькая могила стала зарастать и походить на старые. Даже следов свежих нигде не видать было. Тихо и дико вокруг, словно не было тут никогда людей.

Они поднялись на пологий и длинный холм, что располагался неподалеку от хижины. Огляделись.

— Солдаты сюда еще не добрались, — сказал кавалер, рассматривая роскошные орешники вокруг. — А не то пустили бы орех на дома или на обжиг кирпича.

— Там что, дорога, кажется? — спросил Максимилиан, показывая дальше на запад.

— Кажется.

— Там еще ваша земля?

— Точно не знаю, но давай-ка проедемся туда, я там еще не бывал, хочу посмотреть.

Они отправились дальше на запад и так, объезжая заросли разного кустарника и разной глубины овраги, по холмам доехали до дороги. Жарко было, лошади уже хотели пить, а Увалень, скорее всего, и есть, время-то шло к обеду, но Волков почему-то не остановился, хоть и понимал, что заехал уже на чужую землю. А на дороге увидали они следы от копыт, следы свежие, еще ветром не стертые. То были подковы крестьянского меринка.

— Поехали, посмотрим, кто тут ездит в этой глуши, кроме нас, — сказал кавалер, и они направились по дороге на север.

⠀⠀