В поместье Малендорф графа не оказалось. Приехав туда, Волков узнал от мажордома, что граф с молодой женой уехали в Мален. Кавалер к тому времени устал неимоверно, за последние трое суток он спал урывками, то на берегу, то в баржах, где-нибудь в углу, и от этого он был небыстр в мыслях. Сам спросить забыл, так мажордом ему сказал:

— А жена ваша тут, господин Эшбахт.

— Где она? — спросил Волков, слезая с коня.

— Остановилась в своих покоях, а где находится в сей час, мне неведомо, — вежливо говорил мажордом.

Кавалер устал, и нога его по обыкновению ныла. Но ему пришлось побегать. Пришел в покои жены в надежде побыстрее лечь спать. А там кроме перепуганной служанки никого.

— Где жена моя? — спросил у нее Волков.

— Кто? Жена? — Служанка подрагивала то ли со сна, то ли от страха, дура. — Госпожа? Так тут она.

— А госпожа Ланге? Подруга ее тут?

— Тут, тут, — кивнула девица. — Тут они.

— Где тут? — начинал злиться кавалер и еще раз поглядел на пустую кровать в покоях.

— Может, по нужде… — пролепетала служанка.

Волков не думал, что его избалованная жена пойдет ночью по нужде, когда за ширмой у нее ваза ночная есть.

— Вдвоем они пошли, что ли?

— Не знаю. Может, и вдвоем.

— Так ты ее разоблачала ко сну? — не отставал он.

— Нет, господин.

— Так где же она? — повторил он тихо сквозь зубы. И от тихого голоса высокого и страшного господина служанка едва дух не потеряла.

— Не знаю, — одними губами ответила перепуганная девка.

Говорить с дурой дальше смысла не было. Волков взял лампу и думал найти мажордома, его расспросить. Нога болела, ему бы лечь, а он бегать по лестницам огромного замка должен. Зря Максимилиана с Увальнем сразу в людскую спать отпустил, да кто ж знать мог. И вот он шел один по темному замку, вокруг никого, кое-где лампы горят, припозднившейся лакей что-то нес мимо. Прошел и не поклонился, подлец.

Шел кавалер по балкону к большой зале и услыхал где-то внизу музыку. Звуки лютни совсем легкие были. Кто-то тронет струны одним движением, и все. И тут же женские голоса, что говорят негромко. Смех, звякнул бокал об тарелку.

Волков повернул не к покоям мажордома, а решил поглядеть, кто это там, в бальной зале, ночью музицирует и пирует. Пошел вниз, неся лампу. Шаг у него к вечеру тяжек стал, нога уже слушалась плохо. Шел кавалер медленно. Уже к лестнице, что ведет к бальной зале, выходил. И тут вдруг все стихло: и музыка, и голоса. Услышал он быстрые шаги, отдающиеся эхом, и дверь скрипнула небольшая, что вела из залы в нижние этажи. Тихо хлопнула, словно ее придерживали.

Пять шагов, и Волков вошел в залу, освещая ее полумрак лампой, и увидал, что за большим столом, за которым пиры проходят, свеча горит и две женщины сидят. Он сразу понял, что это жена его и госпожа Ланге.

— Добрый вечер, госпожи мои, — сказал Волков, подходя к столу.

И одна, и другая смотрели на него едва ли не с ужасом. Жена силилась улыбнуться, а госпожа Ланге так окаменела лицом, будто привидение увидала.

— Добрый вечер, супруг мой, — отвечала Элеонора, голос потеряв.

— Отчего же вы не спите? На дворе ночь давно, — поинтересовался кавалер, садясь к ним за стол без приглашения.

— Не спится, — тихо ответила его жена.

— Служанка сказала, что вы по нужде вдвоем пошли. Не хвораете ли вы?

Сразу в глаза ему бросилось, что среди блюд с закусками и сладостями стоят четыре бокала. Он поставил свою лампу и взял один из бокалов, заглянул в него, понюхал — сладкое вино.

— Дура она, — пыталась улыбнуться Элеонора. — В покоях жара, окна не открыть, комары летят. Не спалось мне, решила вина выпить.

А Волков, слушая ее, все чей-то бокал в руке крутит.

— И с кем вы пили?

— С братом, — ответила Элеонора Августа так быстро, как будто придумала ответ и ждала, когда спросят.

— Молодой граф с вами был? — не очень-то верилось Волкову.

Вовсе не похож наследник титула на того, кто вот так запросто будет по ночам сидеть с сестрой и пить вино.

— Нет, с младшим, с Дирком фон Гебенбургом.

Волков его, конечно, видел пару раз, то был мальчишка семнадцати лет, беспечный и наглый, как и положено избалованному младшему сыну графа. И, выслушав Элеонору, кавалер встал и повернулся к госпоже Ланге, навис над ней так, что ей пришлось запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза, а он спросил:

— А тут четыре бокала, кто же еще был с вами?

Рыжая красавица свои зеленые глаза скосила на Элеонору и не отвечает ему, кажется, так ей страшно, что дышит она часто и только носом. Волнуется.

— Господин мой, — Элеонора Августа встала и подошла к нему, взяла под руку, — то был друг брата моего, что гостит у него сейчас.

— Друг брата? — переспросил Волков, но на жену не смотрел, продолжая глядеть на госпожу Ланге.

— Муж мой, — волнуясь, говорила дочь графа, — поздно уже, не время расспросов, пойдемте в покои, спать я желаю.

— И то верно, пойдемте, — ответил он, беря лампу со стола.

А госпожа Ланге осталась сидеть за столом, как в оцепенении каком-то, только когда Волков выходил уже из залы, он на нее оборотился. Та смотрела ему вслед, и хоть и света было мало, но в лице ее он опять увидал страх.

Когда Волков лег, жена, разбудив служанку, разделась быстро и пришла к нему. И пришла, сняв с себя все одежды. Первый раз явилась совсем нагой. Легла рядом, чтобы касаться его, и спросила:

— Супруг мой, желаете ли брать меня сегодня?

— Нет, — ответил он. — Трое суток в седле, устал, и хворь донимает.

— Как досадно, — вздохнула жена.

А он ей не сказал более ничего. Врал кавалер: не донимала его уже хворь, усталость ушла, следа не оставив. Просто ярость клокотала в нем. Такая ярость, что хоть на поединок выходи, хоть за меч берись. Эта ярость не давала ему уснуть еще долго, даже когда супруга уже спала, он все думал и думал о том, что жена ему врала, в каждом своем слове врала. И что там, где звенели струны и лилось вино, вовсе не брат ее сидел с ней за столом.

Всякий раз, когда его корпорации в виде добычи доставались книги, сослуживцы несли их Волкову. Он хоть и молод был, но уже тогда понимал, что книги дорого стоят, только покупателя подождать придется. Он, конечно, отыщется, но не сразу. А у солдат времени на ожидание нет, девки и вино ждать не могут.

Вот Волков и покупал у товарищей книги, иногда и за бесценок. Порой и не хотел, но товарищи предлагали такую хорошую цену, что он соглашался отдать последние гроши, но книгу забирал. Тогда-то кавалер и стал понемногу читать. Одно время даже увлекся рыцарскими романами. Потом, правда, продал собранную коллекцию книготорговцу: простому солдату не так уж и легко таскать с собой книги. В ротных обозных телегах места и для нужных вещей всегда недоставало, а тут книги.

В общем, еще в молодости он уяснил из куртуазных романов, что ревнивые мужья всегда выглядят дураками. Да к тому же домашними деспотами, бессильными истериками, а как доходило до дела, так еще и трусами. Никогда, если у благородной дамы был муж, никогда он не показывался в романах достойным человеком, а всегда являлся посмешищем и ничтожеством. В лучшем случае трусливым, но хитрым подлецом.

Ни посмешищем, ни ничтожеством Волков быть не желал. А трусливым он и не был. Утром, как ему ни хотелось, как его ни разжигало, он не задал жене ни единого вопроса касательно вчерашней ночи. Он оставался вежлив и учтив, но не более.

А вот Элеонора Августа за завтраком была говорлива и внимательна к мужу так, как была только до свадьбы, на балу.

Бригитт Ланге тоже присутствовала за завтраком. Слушая свою все время болтающую жену, Волков то и дело бросал взгляд на рыжеволосую женщину. Та все время завтрака молчала, произнесла едва ли десяток слов. А когда он смотрел на нее, так отводила сразу глаза и глядела в тарелку.

Заканчивая завтрак, Волков сказал:

— Госпожа моя, полагаю, лучше будет для вас вернуться в поместье.

— Как пожелаете, мой супруг, — отвечала Элеонора Августа и кланялась с показным смирением. Волкову это было противно видеть, но он промолчал, только улыбался ей такой же притворной улыбкой. — Супруг мой, — произнесла она, — а вы разве со мной не поедете?

— Нет, отправлюсь в Мален, к тестю, он там, у меня к нему дело.

— Может, мне с вами поехать? — предложила жена.

— Нет, — твердо и уже без всяких улыбок возразил кавалер. — Езжайте в поместье, жена моя.

— Как пожелаете. — Элеонора Августа снова поклонилась.

Кавалер смотрел на эту не очень-то красивую женщину. Как хорошо бы сейчас просто подойти к ней, взять ее за горло и задушить. Он бы задушил ее левой рукой, рукой, которая после многих травм была слабее правой, душил бы левой, чтобы душить ее подольше. Чтобы не сразу умерла. Других чувств к этой женщине он сейчас не испытывал.

Но еще ночью, бесконечной ночью, лежа рядом с этой женщиной, он решил не горячиться. Сначала нужно было узнать правду, посоветоваться с епископом, а уже потом принимать решение.

А Бригитт, подруга Элеоноры, так и сидела, уткнувшись в тарелку и не произнося ни слова, словно это она в чем-то провинилась. Это еще больше укрепляло Волкова в его подозрениях.

«Обязательно нужно поговорить с епископом об этом. Если он даст добро на развод… Это было бы великолепно», — думал Волков. С каким удовольствием он вернул бы эту женщину ее спесивому братцу. Ах, как кавалер хотел бы поглядеть на его физиономию в тот момент. Или все-таки лучше ее…

— Думаю, что вам лучше ехать в поместье теперь, — сказал он, вставая из-за стола. — Велю собираться прямо сейчас.

Почти сразу после завтрака кавалер поспешил в Мален и уже после обеда был у графа и рассказал о том, что произошло.

Кажется, граф не верил своим ушам, он даже зажмуривался. Наверное, думал, что от этого нежеланный гость испарится, как наваждение. Он морщился, словно от боли, когда открывал глаза и видел кавалера все на том же месте, где тот и был.

— Друг мой, а вы понимаете, что после того, что вы рассказали, должно мне заточить вас в подвал? — наконец произнес он. — Затем сообщить о деяниях ваших герцогу и ждать от него распоряжений?

«Хорошо, что я успел к нему первым с этой новостью», — думал Волков и говорил проникновенно:

— Граф, вы же благородный человек, что же мне было делать? Как ответить на нанесенное оскорбление?

— Так не набегом же! — воскликнул граф. — Приехали бы ко мне, мы бы позвали их человека, он в Малене живет, представитель кантонов.

— Эти люди били палками моего офицера, который поехал сопровождать обоз. Как на такое ответить иначе? Не мог я стерпеть! Били палками, как пса, и потешались всей ярмаркой.

— Не будь вы моим родственником, так сидеть бы вам уже в цепях, — говорил фон Мален, с раздражением стуча пальцем по столу. — В цепях, любезный господин Эшбахт!

Да, скорее всего, так и случилось бы. В этом Волков почти не сомневался.

— И что мне теперь писать герцогу? Соизвольте придумать, — продолжал граф.

— А так и отпишите, что произошел случай неприятный, что горцы схватили моего офицера на ярмарке, причем не по праву, лишь за то, что он привез к ним на ярмарку сыр, и учинили над ним расправу. А я его у них отбил и, чтобы покрыть убытки, немного взял и у них.

— Уж не думаете ли вы, что курфюрст наш или канцлер его дураки? — язвительно спрашивал граф. — Что они, коли до них дойдет жалоба из кантона Брегген, не проверят мои слова?

— А вы скажите, что пишете с моих слов, — продолжал Волков. — Я сегодня же тоже напишу курфюрсту, а к письму отправлю серебра немного. Для убедительности, тысячи две.

— Для убедительности? — все еще язвительно переспросил фон Мален.

— Для убедительности, — кивнул Волков.

Граф фон Мален смотрел на него и морщился, как от кислого, опять стучал ногтем по столу:

— Не будь вы мой родственник… Не хочу опечаливать вашу… сестру и мою дочь… Иначе…

А Волков, стоя перед ним в позе смирения и с заискивающей улыбочкой, подумал, что, может, графская дочь не так уж и сильно опечалилась бы, заточи ее отец в темницу ее мужа. Скорее всего, совсем не опечалилась бы.

— Единственное, о чем вас просили, так это не устраивать свар с соседями. Единственное!

— То было дело чести, я не мог не ответить, — продолжал Волков. — Когда они меня грабили, так я терпел, вы же знаете…

— Ничего я не знаю, — резко ответил граф.

— Ну как же, я же говорил вам, что браконьеры ловили рыбу в моих водах, что подлецы взяли втридорога за каждое порубленное мной дерево, я и это стерпел, выплатил им все…

— За то теперь, думается мне, вы поквитались с ними сполна.

— Только во справедливость взял я с них.

— Убирайтесь прочь с моих глаз! — поморщился граф. — И не забудьте немедля, немедля отписать письмо курфюрсту, а я пока напишу канцлеру, он мой хороший приятель, но и он, уверяю вас, будет очень вами недоволен. Молите Бога, чтобы все сошло вам с рук.

«Да, без Бога тут не обойтись», — думал Волков, сразу после графа намереваясь посетить и епископа.

Он поклонился и пошел к дверям.

— Да, кстати, а как там моя дочь? — уже чуть ли не в дверях окликну его граф.

Волков оглянулся и ответил:

— Сегодня за завтраком была в прекрасном расположении духа, все утро чирикала, как птичка.

Граф махнул ему рукой, и он вышел.

А вот епископ оказался несказанно рад, что дело сдвинулось. Старик обещал написать о радости такой архиепископу в Ланн. Уже совсем стемнело, а он потащил кавалера за стол. Видно, бессонница была у старика.

Усадил его вместе с Максимилианом и Увальнем и потчевал до ночи. Спрашивал все, как дело было, хотел знать подробности.

И говорил все время:

— Вы истинный рыцарь Божий, Длань Господа.

Волкову было, конечно, приятно это слышать, но сейчас ему требовалась поддержка епископа. И старик обещал, что сделает все возможное. Хотя… Хотя епископ Вильбурга очень нехорошо относится к кавалеру после случая с мощами. Но ничего, Бог, как говорится, не выдаст, так свинья не съест. Епископ обещал содействовать и отписать герцогу, что святые отцы графства просят не бранить рыцаря за восстановление своей чести.

Епископ отпустил гостей, когда Увалень стал засыпать прямо за столом, и предоставил им кельи в доме своем. Волков отвык уже спать без перин, но он так устал за последнее время, что заснул почти сразу, как только Максимилиан помог ему стянуть сапоги.

⠀⠀