К обеду все было закончено, никакого сопротивления они не встретили, лишь Бертье углядел один отряд человек в сорок, с одним офицером, что шел с востока. Но офицер, увидав рогатки на дороге и добрых людей, отвел своих людей обратно. Так что рейд получился удачный.

Но произошел и неприятный случай. Один из сержантов, что был при обозе, заметил, что во время перегрузки с лодок на телеги один солдат закинул тюк меха в высокий прибережный куст. То было воровство. Сержант был то ли честным, то ли умным и подумал, что все тюки офицеры могли и пересчитывать, а потому сообщил об этом проступке Бертье, когда тот с последними лодками пристал к правому берегу. Дело получилось неприятное, его бы можно было решить в своей корпорации солдатским судом, палками, но Рене и Бертье не захотели, чтобы об их людях пошли слухи, что они воры. И Рене рассказал о случившемся Волкову.

— Будь вы одни, — сказал тот, — и дела бы не было. Прогнали бы через строй, и все. Но кроме вас здесь еще и люди Брюнхвальда, и люди Рохи.

— Собрать старшин на суд? — спросил Рене.

— Выхода другого не вижу, — ответил кавалер.

Ждать не стали: тут же собрались старшины: корпоралы и сержанты трех отрядов. От Рохи пришли Хилли и Вилли, на фоне остальных стариков они смотрелись мальчишками, случайно попавшими на важный совет. Но у них хватило ума молчать и не влезать в разговоры солдатских старшин. Да и влезать-то особо не пришлось. Все решили два сержанта и корпорал, что пришли от людей Брюнхвальда. Это были люди, поседевшие в войнах, они сказали:

— Хуже воровства у братьев своих только трусость. Наказание должно быть примерным, чтобы впредь все знали.

Даже люди из отряда Бертье и Рене, из которых и был вор, и те не смогли возразить. А Хилли и Вилли только кивали. Не им возражать старикам в таких делах.

Дело закончили быстро. Пришли старшины к офицерам, объявили свое решение. Никто им не возразил. Тут же виновнику дали помолиться, он снял кирасу и шлем. На телеге подняли оглобли вверх, скрестили их и связали в самом верху. Через скрещенные оглобли перекинули веревку с петлей. Виновный, человек средних лет, не ныл и не скулил, был солдатом добрым. Извинился, сказал, что бес попутал его, поблагодарил общество и попрощался без лишних слов. Тут же ему петлю на горло накинули, и два сержанта потянули его на оглоблях. Дело сделано. Тут же сослуживцы за мгновение выкопали не очень глубокую могилу и закопали его. Волков как старший офицер в отсутствие попа прочел короткую молитву. Солдаты перекрестились. Одного человека не стало. Вот и все потери за этот рейд.

Зато добыча была огромна. Бертье сказал, что слишком много в телеги класть нельзя, дороги нет, телеги поломать можно. Кое-что разложили на плечи солдат, захваченных девок, и лошадей тоже отправили пешком с Бертье и Рохой, но даже после этого осталось очень много добычи. И все пришлось снова загружать в баржи и лодки, но и те были сильно перегружены. Тогда решили, что солдаты пойдут по берегу пешим ходом, а лодки и баржи станут тянуть на веревках. Так и пошли.

Солдаты ни привала, ни обеда не просили, ели на ходу, все хотели вернуться домой до ночи, но не смогли. Пришлось встать на ночь.

Снялись на рассвете, и только поздним утром баржи и лодки добрались до нужного места, стали выгружаться как раз напротив своих пристаней у Лейденица, прямо на только что сделанный по заказу Ёгана удобный причал.

— Ишь как проворен этот молодой архитектор! — восхитился причалом Рене. — Когда мы отправлялись, тут только сваи бить начинали. Что-нибудь еще тут думаете поставить, кавалер?

— Ёган хочет здесь поставить амбары, говорит, что тогда купчишек появится больше, а значит, и цену сможем просить повыше, — отвечал Волков.

— Сие очень разумно, — соглашался ротмистр. — Конечно, ваш Ёган прав…

Он продолжил рассуждать о здравомыслии управляющего, говорил уже не о набеге и не о добыче, а об обычных делах поместья. И казалось бы, значило это, что вот теперь дело завершено. Набег закончился успешно, можно и успокоиться. Только вот успокаиваться кавалер не собирался. Он знал, что дело только начинается. Поэтому про амбары и пристани говорить совсем не хотел. А Рене, видя, что Волков задумчив и неразговорчив, продолжать не стал.

Солдаты радостно сгружали с барж захваченное добро, сержанты следили за этим и все считали. Рене уже раздобыл бумагу и перо с чернилами, ему соорудили из бочки стол, он стал записывать все посчитанное красивым и ровным почерком.

Роха и Бертье приехали уже с пустыми телегами, они еще вчера добрались до Эшбахта, разгрузились, переночевали и сегодня вернулись. Среди солдат и среди офицеров царило радостное возбуждение в предвкушении дележа добычи. Их можно было понять: добыча получилась богатой. Вместе со всеми радовались Сыч, Максимилиан и Увалень. Только Волков сидел на войлоке, на солнышке, удобно вытянув больную ногу. Он пил вино, варварски отламывал кусочки от большой головки сыра и без всякого восторга смотрел, как суетятся на берегу люди, как они радуются. Он удивлялся. Ладно солдаты, но офицеры-то должны были понимать, что вся эта добыча — начало большой и кровавой возни, в которую они уже погружаются.

Неужели Рене, Бертье и Роха, что так веселы сейчас, не осознают, что кантон их грабеж просто так не оставит? Нет. Горцы не простят этого ни за что. Волков готов был биться об заклад, что они придут с ответным визитом. Вот только он не мог сказать, когда именно.

И это лишь полбеды. Только половина. Вторая половина — это герцог. И трех дней не пройдет, как обо всем станет известно графу, еще день или два, сколько там потребуется гонцу, чтобы до Вильбурга добраться, и герцог будет знать об этом подвиге. И что он сделает?

Пригласит вассала к себе вежливым письмом или сразу пришлет отряд добрых людей? Нет, совсем не весело было Волкову. И совсем не радовала его вся эта большая добыча. Он даже раздражаться начинал, когда видел царящую вокруг радостную суету.

— Сыч! — крикнул он, когда заметил Фрица Ламме, что проходил мимо с двумя солдатами.

— Да, экселенц, — отвечал тот, присаживаясь рядом.

От него уже пахло вином. Еще и полудня нет, а уже успел где-то выпить, не иначе как к бочке кавалера приложился.

— Ты чего радостный такой? — зло спросил у него Волков.

— Так праздник какой, экселенц, добыча какая, все вокруг веселы.

— Всем им, дуракам, положено веселиться, а у тебя вроде как мозги имелись, или ты их уже пропил?

— Да ничего я не пропил, — разводил руками Сыч, — при мне все.

— Были бы при тебе, ты бы понимал, что нужно ответа ждать. Или думаешь, что эта сволочь с гор нам набег спустит? — с раздражением выговаривал ему кавалер.

— Не думаю, экселенц, — сразу стал серьезен Сыч. — А что нужно? Вы объясните.

— Нужно мне знать наверняка, где и когда горцы ответить захотят и сколько их будет. Посмотри на людей, присмотрись, поговори с солдатами, найди пару смышленых, чтобы на тот берег пошли. Обещай им жалованье.

— Экселенц, так вы что, запамятовали? У нас же есть там паренек ловкий, — напомнил Сыч. — Он глазастый и хитрый, нипочем не забудет, когда потребуется нас предупредить. Переплывет и скажет, я ему десять талеров посулил.

— Мальчишка-свинопас который?

— Да, экселенц. Про него говорю.

— То мало, нужны другие, чтобы в городах посидели, послушали да посмотрели, сколько людей готовится, какие люди пойдут. Пешие, конные, арбалетов сколько, сколько сержантов, с обозом или налегке. Еще и сколько лодок нанимают, где высаживаться думают. Все это знать мне надобно. Говорю тебе, посмотри среди солдат. Требуются умные, с глазами да с ушами, чтобы других за кружкой пива разговорить могли.

— Да не бывает среди солдат таких. Экселенц, на кой нам эти дуболомы, — чуть поразмыслив, отвечал Фриц Ламме, — голову кому-нибудь проломить — так это они смогут, а вам работа, вижу, тонкая нужна. Ну и…

Он замолчал и задумался.

— Что?

— Есть у меня парочка человек проворных и глазастых.

— Проворные? Откуда же? Кто? — хотел узнать все сразу кавалер.

— Да вы их видели со мной в кабаке в Малене. Ну, такие, невзрачные, вы их еще за разбойников приняли.

— А, те судейские, что ли? — вспоминал Волков.

— Точно, они, — говорил Сыч, удивляясь про себя памяти кавалера. — Они еще тогда спрашивали про должность, нет ли при вас какой должности. Если им жалованье дадим, так пойдут, думаю.

— А людишки проворные? — уточнил Волков.

— Людишки при судье по двадцать лет состоят, ушлые, не волнуйтесь.

Волков чуть подумал и велел:

— Скажи, жалованье назначу по пять талеров в месяц. Но чтобы на тот берег ушли и там постоянно находились. Чтобы денно и нощно слушали и смотрели, чтобы сразу мне все, что меня касаемо, сообщали.

— За пять-то талеров они, экселенц, спать не будут! — пообещал Сыч. — То деньги для них большие, согласятся наверняка.

— А ты найдешь их?

— Не волнуйтесь, экселенц, коли не померли, найду, адресочки они мне оставили.

— Не тяни, езжай сейчас.

— Сделаю, экселенц, — заверил Фриц Ламме, но тут же добавил: — Только вы уж долю мою из добычи правильно посчитайте.

— Получишь долю знаменосца, то есть прапорщика, — пообещал Волков.

— Знаменосца? А это много?

— Это доля первого сержанта или прапорщика, половина офицерской доли.

— Это значит, что мне причитается чуть меньше, чем Рохе? А сколько же это будет в монетах? — начал прикидывать Сыч.

— Хватит! — рыкнул на него кавалер. — Займись делом, езжай в Мален немедля. И запомни, это дело нешуточное, дело серьезное. Враг у нас лютый и беспощадный. Недоглядим за ним — беда. Проснемся, а на дворе у нас будут псы с гор.

— Все сделаю, экселенц, — откликнулся Сыч. — Перекушу только малость перед дорогой и поеду.

Обезопасить себя от вторжения горцев Волков, конечно, не мог, но мог их встретить, если удобно будет, или уйти от них. В том позора нет, что от сильного врага уходишь. Главное — знать, когда он нагрянет.

Но горцы были только половиной его бед.

Он встал, сделал знак Максимилиану и Увальню, чтобы сидели, и со стаканом в руке пошел к офицерам. Роха и Бертье о чем-то весело разговаривали, стоя рядом с бочкой, за которой сидел и что-то записывал Рене.

— Рене, — позвал Волков, подойдя к ним, — вы серебро уже пересчитали?

— Так точно, — отвечал ротмистр, — корпоралы считали, говорят, что серебра разной чеканки будет почти на пять тысяч монет земли Ребенрее. И еще четыреста две монеты золотом. Тоже разных чеканок.

Волков чуть помолчал и сказал:

— Треть этого нужно будет отдать.

— Графу? — уточнил Рене.

— Граф обойдется, — ответил Волков. — Герцогу.

— О! — Роха засмеялся. — Герцогу то на один зуб будет.

— Герцогу вся наша добыча на один зуб будет, — невесело заметил кавалер. — Но, в знак уважения, все-таки пошлем.

— Это мудро, — кивнул Бертье.

— Да, это мудро, — согласился с ним Рене.

Роха ничего не ответил, чего там говорить попусту. Раз надо, то надо.

Никто из офицеров не знал, что герцог самолично запрещал Волкову устраивать свары с горцами. И герцог ему об этом говорил, и канцлер, и граф раз десять уже. И в то, что удастся избежать гнева герцога, что удастся откупиться подачкой в две тысячи талеров и сто тридцать золотых монет, кавалер не верил. Тем не менее деньги следовало послать герцогу. А графу… Графу нужно было сообщить об удачном деле раньше, чем о грабеже расскажут ему сами ограбленные.

— Максимилиан, Увалень, собирайтесь, седлайте коней! — велел Волков и допил вино.

— Едем в Эшбахт? — спросил Максимилиан.

— Сначала в Эшбахт, сразу потом в поместье Малендорф.

— Мы отправимся к графу? — удивился юноша.

— Да.

⠀⠀