Все было готово, тянуть больше не имелось смысла. В тот же день, что они вернулись домой, Волков позвал офицеров на ужин и, после того как его недовольная жена, ее молчаливая подруга и сестра Тереза с детьми вышли из-за стола, сказал офицерам:

— Господа, думаю, пришло время ответить поганым горцам за товарища нашего. Скажите людям своим, что те, кто пойдет со мной, не пожалеют, а тот, кто со мной не пойдет на тот берег, то жить на моей земле не будет.

Все офицеры понимающе кивали. Это воодушевило Волкова. Значит, все понимали и были готовы. Только Бертье поинтересовался:

— Пойдем в набег?

Волков на мгновение задумался. Грабить села и предместья городов — дело веселое, бывало, что и прибыльное, но уходить вглубь вражеской земли он не хотел, поэтому ответил:

— Нет, Карла били на ярмарке, ярмарку мы и ограбим.

— Отличная мысль, — одобрил Рене.

— Дело прибыльное, — согласился Роха.

— Одним днем все быстро сделаем, — продолжал Волков. — Вышли, оцепили, взяли все, что дорого и в лодки влезть может, и ушли.

— Все, что дорого? — уточнил Бертье.

— Первым делом нужно переловить всех менял и купцов. Деньги — главное. Второе — торговцы мехами и шубами, третье — торговцы перцем, четвертое — торговцы материей: парча и шелк нынче в хорошей цене.

— Сыч нам рисовал, где ярмарка, где пристани и подъезды к ней, но он не сказал, где кто сидит, — заметил Рене.

— Он еще нарисует, — пообещал кавалер. — Память у него прекрасная. Но для начала нужно знать, сколько у нас людей?

— Сто пятьдесят два человека, — сразу откликнулся Рене. — Шестеро больны, еще двух оставим с ними. В поход готовы выйти сто сорок четыре.

— Пятьдесят два стрелка, — добавил Роха. — Все пойдут.

— Сколько людей у Брюнхвальда?

— Двадцать восемь, кажется, — вспомнил Рене.

— Двести двадцать четыре человека. Если посчитать нас и моих людей, еще десяток. Десять лошадей. Итого… — Волков задумался, считая в уме. — Итого нам нужно десяток лодок и две баржи. Рене, берите деньги, езжайте в Лейдениц и наймите десяток лодок да пару барж. Как наймете, так своих людей грузите и спускаете их по реке до заброшенной рыбацкой деревни.

— Понял, кавалер.

— Бертье, вы все окрестности знаете лучше меня, — продолжал Волков. — Езжайте-ка на юг, до рыбацкой деревни. Как следует разведайте пути, где может провести обоз, чтобы телеги не поломать и лошадей не угробить. Возьмите людей: если где-то придется подсыпать грунта или порубить кустарник, так сделайте это.

— Я знаю, как туда ехать. Я все проверю, — пообещал Бертье.

— Роха, собери все телеги, какие есть. Проверь все, дорога, сам понимаешь, будет тяжелой, обратно, даст Бог, поедем груженые. Проверь все оси и втулки. Найди Ёгана, скажешь, чтобы дал хороших лошадей к каждой подводе. Все телеги и лошади — твоя ответственность.

— Понял. Займусь сейчас же.

— С собой ничего не берем, идем налегке и одним днем. По куску хлеба, не больше. Оружие и броню берем по полной.

Вроде все, но тут же у господ офицеров стали возникать вопросы. И Волков проговорился с ними допоздна. А его сестра Тереза с детьми и госпожа Бригитт Ланге сидели на лавке у стены. Ждали, пока господа разойдутся. Госпожа Элеонора Августа фон Эшбахт давно поднялась на второй этаж, который только что закончил архитектор. Там теперь у Волкова была спальня. Кухню отделили, а вот столовая стала спальней для его сестры Терезы, детей и теперь еще для госпожи Бригитт. Не отправлять же госпожу Бригитт в людскую, где спали Сыч, Максимилиан, Мария и Увалень. Так что Бригитт с детьми и Терезой спала на лавках, на которых сейчас сидели офицеры.

Когда они наконец разошлись, Мария, сестра и Бригитт стали сдвигать лавки и стелить на них перины, а самая маленькая племянница кавалера, Катарина, взобралась к нему на колени и спросила:

— Дядя, а вы собираетесь делать какое-то дело?

— Откуда ты знаешь? — усмехался Волков.

— Мама сказала, чтобы мы не шумели и не мешали вам разговаривать и делать дело. Какое вы собираетесь делать дело?

Он опять засмеялся:

— Я собираюсь наказать злых еретиков, которые избили палками моего товарища.

Глаза девочки сделались круглыми. Она стала говорить о том, что там, где она жила раньше, половина людей были еретиками. И что ей было страшно там жить, так как церкви в тех местах без святых отцов. А здесь все церкви со святыми отцами, здесь ей спокойно. Честно говоря, Волков подумывал, что и сестра Тереза, и дети — все они приехали с севера, так что, наверное, и крещены дети в еретической вере, и теперь обрадовался, засмеялся. Другие дети тоже подошли послушать их разговор. Он расспросил их о том, как они учатся, не тяжело ли им, не мучает ли их брат Ипполит? Нет, им тут нравилось, да и немудрено: прежняя жизнь их скорее походила на рабство, ни дома у них не было, ни еды вдоволь, только объедки. Работа в трактире с утра до вечера. Сон на кухне, под столами. Одежда — лохмотья.

Наконец, постели оказались постелены, и мать позвала девочек спать.

Волков тоже встал, но, прежде чем подняться в опочивальню к жене, остановился перед Бригитт Ланге.

— Потерпите немного, поспите пока с моими племянниками, — сказал он ей. — Скоро построят дом, и у вас будет комната.

Она даже, кажется, испугалась такого внимания. И, улыбаясь смущенно, отвечала:

— Господин, не стоит вам волноваться из-за меня. Я могу и на лавке спать, мне не впервой.

Он только кивнул, ничего не сказал больше, пошел наверх, в спальню.

Жена еще не спала, лампа с ее стороны кровати горела. Элеонора то ли читала, то ли делала вид, будто читала книгу, и теперь смотрела на кавалера недобрым взглядом.

— Отчего вы, госпожа моя, не в радости?

— Отчего же мне быть в радости, если живу я, как холопка, не в покоях, а в хлеву каком-то.

— Потерпите, я дом велел строить, — сказал кавалер, стягивая сапог.

— Надумала я, — ответила ему Элеонора Августа, — что, пока дома у меня подобающего не будет, к себе я вас допускать не стану.

— Отчего же так? — усмехался кавалер, снимая панталоны.

— Оттого, что детям моим в таком доме рождаться не должно! — заносчиво сказала жена.

— А теперь, госпожа сердца моего, — начал он, залезая к ней на кровать, — запоминайте, что я вам говорю. Брать я вас буду когда хочу и где хочу, потому что право это мое, данное мне Господом и батюшкой вашим. Вас не силком под венец вели, и Церковь мое право освятила.

Он откинул перину, схватил жену за ноги и рывком подтянул к себе, она только вскрикнула от испуга. А он спокойно продолжал, задирая ей подол рубахи, она снова была похожа на лягушку, что валяется кверху брюхом:

— А рожать вы будете там, где получится. Хоть в шатре, хоть в этом доме, хоть в обозной телеге. Знали вы, за кого шли. Знали вы, что выходили вы замуж за воина, а не за сеньора или вельможу придворного. — Она хотела что-то ответить, но он ладонью закрыл ей рот: — Молчите и подчиняйтесь!

♥ ♠

Следующий день был полон хлопот. В последний момент выяснилось, что многие телеги плохи и что на те телеги, которые хороши, лошадей здоровых не хватает, а еще, что людей будет меньше рассчитанного. И что лодок столько, сколько нужно, нанять не удалось. Да и те… вроде как соглашаются, но хотят знать, куда им плыть и что возить. А говорить лодочникам о том было нельзя. Приходилось врать.

Вопросов появилось много, все нужно было решать. Только к вечеру приехал Бертье и сказал, что дороги, по сути, нет, но он проведет груженый обоз от юга, от рыбацкой деревни, до Эшбахта.

Офицеры разошлись к людям своим. Максимилиан, Увалень и Сыч стали носить доспехи и оружие в телегу, понесли ящик с драгоценным доспехом и штандарт Волкова.

Госпожа фон Эшбахт за ужином слова не произнесла, только косилась на людей, что сновали по ее дому, таская секиры, доспехи и алебарды. Как будто все это ей неинтересно. Она только переговаривалась тихо с госпожой Ланге. И та наконец отважилась задать кавалеру вопрос, как будто от себя, но понятно было, что главным заинтересованным лицом тут была Элеонора.

— Господин кавалер, — заговорила Бригитт вкрадчиво, даже стесняясь, — дозвольте задать вам вопрос.

— Конечно, госпожа Ланге, спрашивайте.

— Видно всем, что собираетесь вы и люди ваши куда-то. Может, скажете, куда? К чему такие приготовления?

— На охоту едем.

— Когда же?

— В ночь едем.

Элеонора что-то прошептала подруге. Бригитт кивнула и продолжила расспросы:

— А к чему вы берете столько оружия? И, кажется, доспех тоже.

— Зверь большой, — ответил кавалер.

Его жена фыркнула:

— Уж не на дракона собираетесь охотиться, господин мой?

— Именно, — улыбнулся он.

Сестра и дети, что сидели за столом с ними, вытаращили глаза, а маленькая Катарина тихо спросила у матери:

— Так господин идет убивать дракона или еретиков бить?

— Тихо, Катарина, молчи, — отвечала ей мать. — Не смей лезть в разговоры взрослых.

Но девочка не удержалась, сползла с лавки, когда мать отвлеклась, и под столом доползла до дяди. Тут вылезла и спросила:

— Господин, так вы на дракона идете или на еретиков?

Он засмеялся и сказал:

— А там видно будет, кто первый попадется.

— Катарина, немедля иди сюда! — заметила отсутствие младшей дочери Тереза.

— Ничего, пусть у меня посидит, — сказал Волков, сажая девочку себе на колено.

Он вдруг подумал, что ему нравится сидеть с этой девочкой и что другие люди за столом тоже ему нравятся. И тихие дети, и красивая, скромная госпожа Ланге. Даже спесивая и не очень красивая жена его, что сидит по правую руку от него, поджав губы, с кислым лицом, тоже ему не противна. Ничего, что глупа и заносчива. Ничего, и с ней все образуется. И тут он понял, что уезжать от них не хочет. Но уже через час, до темноты, все равно сядет на коня и поедет на войну.

Волков вдруг осознал, что должен оставить распоряжения на случай, если ему не придется вернуться из этого похода. Он ссадил Катарину с колен, встал и, не сказав никому ни слова, пошел наверх, в спальню, к своему сундуку.

Да, денег тут хранилось столько, сколько Волков себе раньше и представить не мог. Одного золота целая гора. Это были его монеты, которые он заполучил еще в Фёренбурге и Хоккенхайме, да еще те, что он занял у городских нобилей, да еще те, что получил в приданое за жену. Кавалер сложил в мешки более тысячи семисот монет. Да еще серебро! Те деньги, что епископ давал ему, да еще и те, что брату Семиону. Этих монет было так много, что он даже считать их не стал. В отдельное место в сундуке он спрятал серебряную цепь, что жаловал ему герцог. И все перстни тоже положил туда же. Сверху стал бросать мешки с серебром.

Крышка еле закрылась. Кавалер даже думал выкинуть из сундука хрустальный сатанинский шар, пойти закопать его во дворе, но передумал. Закончив, Волков спрятал ключи себе в кошель и попробовал поднять сундук хоть за одну ручку, но даже от пола его оторвать не смог. Да, даже в самых своих смелых мечтах, даже в самом юном возрасте не мог он представить, что станет обладателем стольких сокровищ.

Потом он взялся за перо и написал три письма. Позвал к себе монахов, Ёгана, Сыча и Максимилиана. Все пришли к нему.

— Иду в поход. Если не вернусь, вы двое будете моими душеприказчиками, — сказал кавалер, указывая на монахов. — Максимилиан, вы прочтете эти письма. Имущество мое поделите, как тут писано.

С сомнением сказал. Один из монахов был еще тот мошенник, а другой простой болван, лекарь да книжник, хоть в честности его сомнений не возникало.

— Понемногу всем оставил, — продолжал Волков. — Все по трудам своим получат.

Все молчали, кивали понимающе. И только Ёган сказал:

— Господин, на кой дьявол оно вам нужно? Зачем вам поход этот? Брюнхвальд жив, и то хорошо. Господь милостив будет, так оклемается. И вам воевать не нужно. Урожай хороший, без войн ваших проживем.

— Дело решенное. — Кавалер передал письмо брату Семиону. — Молитесь за меня.

Уже через час, как стали сумерки наступать, к нему в дом заехал ротмистр Рене и доложил:

— Кавалер, люди и лошади на лодки и баржи погружены, вас ждут, чтобы плыть. Бертье и Роха сухим путем еще час назад пошли. Нам пора.

Волков обнял жену, что вышла его провожать, и сестру с детьми. Всех обнял. Сестра стала плакать, а глаза жены были сухи.

⠀⠀