Попробуй еще подобрать доспех на такого здоровяка, каким был Увалень, а именно это прозвище и закрепилось за Александром. С утра Волков поехал по мастерским, кузням и лавкам оружейников. Но, слава богу, Мален, казалось, весь состоял из них. Тут можно было найти все, что надобно. Кавалер очень любил ходить по таким лавкам. Больше, чем девы младые любят лавки с одеждами. Это отвлекало от грустных дум, а он был рад отвлечься.
Первым делом они с Максимилианом нашли здоровяку огромную стеганку с длинными рукавами. Она закрывала тело от горла и ниже колен, толстая и крепкая необычайно. Полы и весь подол ее были обшиты войлоком, а «подмышки» так и вовсе были забраны кольчужными вставками.
— Ну, как? — спросил Волков у Увальня. — Нигде не мала?
— Нет, господин, — бубнил тот. — Но уж больно жарко мне в ней.
— К этому привыкать придется, — сказал кавалер, вспоминая, как на юге в страшную жару даже самые крепкие солдаты падали в строю без чувств. А в бою при осадах, при жарком деле, приходилось воду в бочках арбалетчикам возить, чтобы те себе могли ее за шиворот лить.
Кавалер вспомнил об этом и невольно улыбнулся: то были славные времена. Бедные, но славные.
— Ладно, беру, — сказал Волков, — приказчик, а шлем, подшлемник и кираса на этого мальчугана у тебя найдутся?
Подшлемник и огромный крепкий шлем по размеру обнаружились, но больше ничего на Увальня в этой лавке не было. Пошли дальше.
В небольшой кузне отыскали на него кирасу. Как раз чтобы сверху надеть ее на стеганку, села хорошо, нашли наручи и отличные кольчужные рукавицы. Все было впору.
В следующей лавке обнаружился бувигер[31] по размеру, горжет[32] удачно встал под огромный шлем Увальня. Теперь в голову парню можно было даже не целиться. Тонкая щель между шлемом и бувигером являлась очень сложной целью и для арбалетного болта, и для ручного оружия.
— А ну, держи это. — Волков взял из стойки от стены отличную алебарду.
Алебарда была и не длинна, и не коротка, древко плоское, мореное, железо отличное. Секира сама невелика, но отменно остра на углах, на обухе тоже острый крюк, и трехгранная пика в локоть длиной хорошо закалена. Всем оружие было хорошо, но многим показалось бы излишне тяжелым.
— Ну, не тяжела? — спросил Волков.
— Нет, господин, — прогудел из шлема Увалень. — Даже если бы втрое оказалась тяжелее, осилил бы.
— Ты не хвастай, дурень, — говорил кавалер, осматривая его. — Иной раз такую в руках часами держать приходится, так к вечеру руки сами разжимаются.
— Хоть целый день продержу, — бубнил из шлема здоровяк.
— Ладно.
В той же лавке купили они еще и наголенники. Пошли дальше. В следующем торговом дворе выбрали Увальню сапоги с коваными носами и задниками, а еще пояс. И на пояс крепкий тесак в два локтя длиной, с ножнами.
Надели все это и переглянулись, даже мастер, что все это делал, и тот восхитился. Так велик и страшен оказался этот молодой человек в боевом облачении и с мощной алебардой, что даже сам кавалер, встреть его на поле боя, так предпочел бы себе другого врага найти. Но это если, конечно, он не знал бы, что на Увальня доспехи надеты в первый раз.
— Ведаешь, сколько я в твой доспех денег положил? — спросил кавалер, когда уже рассчитался с последним мастером.
— Не ведаю, господин, — доносилось из-под брони.
— Почитай, двенадцать талеров. Это не считая оружия.
— То много, господин, — бубнил здоровяк.
— В деле мне все отработаешь, — сказал Волков.
— Отработаю, если не помру от жары, — заверил его Увалень. — А пока дела нет, дозвольте мне все это снять.
— Шлем сними с подшлемником, к остальному привыкай. Обнашивай.
— Понял! — Молодой человек с радостью снял шлем и подшлемник.
— И пеший теперь все время ходи, — добавил кавалер, садясь на коня.
— Это чтобы он попривык к доспеху? — спросил Максимилиан.
— Да, и еще мне мерина моего жалко.
Они засмеялись. Волков не смеялся уже очень давно. И он, кажется, в первый раз забыл, что отдал замуж свою Брунхильду.
В главном соборе города Малена собрались люди, да все не последние, все знатные. И многие господа со всего графства съехались, и городские нобили пришли, люди Волкова были, кроме Брюнхвальда. Все в лучших одеждах. Колокола на соборе отбивали «радость», как и положено в свадебный день. Старый епископ Маленский, отец Теодор, и его викарий были в своих парадных одеждах. Святые отцы и служки — все тоже в торжественном, словно праздник какой святой. Колокола звенели, простой люд, зеваки, сбирались у входа, в храм их не допускали, господа ждали в церкви. Жених ждал стоя, хотя надо было бы сесть.
И вот наконец к собору подъехала кавалькада в два десятка верховых в цветах графа, а за ней две кареты. Когда открывалась дверь одной из карет, трубачи сыграли «внимание». Наружу вышел молодой граф фон Мален. Не лакеи, а он сам подал руку выходящей за ним женщине. Голову и лицо ее покрывала прозрачная вуаль из легких кружев. Платье было алым с золотым шитьем. Под звон труб и ликование простолюдинов граф ввел женщину в церковь и торжественно повел по проходу к алтарю. Только там он передал ее руку Волкову. Начался ритуал.
Когда-то в молодости Ярослав Волков представлял себе свою свадьбу, то было на теплом юге. И тогда он мечтал не о дочке графа, а об одной темноволосой красотке, жене колбасника, глупого, но богатого, в сараях которого они стояли на постое. Жена колбасника была ласкова к Волкову, и ему она полюбилась, хоть и старше его лет на десять. Вот на ней он и мечтал жениться. И свадьбу он себе другой представлял. Потом, правда, вся эта дурь из головы у него улетучилась. Хуже ничего нет, как солдату таскать по войнам и кампаниям свою жену. Иной раз бежать надобно, ноги уносить, а тебе жену по обозам искать. Еще и кормить ее, одевать да смотреть, чтобы кто к ней под подол не наведывался. Нет, жениться было делом абсолютно глупым. Да и невесты, честно говоря, попадались все не те, что ему требовались.
Кавалер покосился на свою будущую жену. Она едва доставала ему до плеча. Рука в шелковой белой перчатке, на перчатках дорогие кольца, лицо закрыто вуалью, платье из восточной парчи ценой коров в сорок. Волков отвел взгляд и вдруг подумал, что совсем не волнует его эта свадьба. Он стоит и слушает епископа, который распевно отчитывает свадебный ритуал на языке пращуров, и кавалер радуется, что все слова, что говорит этот поп своим высоким старческим голосом, он понимает. Вот что его радует, а не то, что дочь графа держится за его за пальцы. Только вот молодой граф, что стоит за невестой, бросает на него недоброжелательные взгляды. С чего бы?
Снова городская резиденция, теперь уже Волков и его молодая жена во главе стола, гостей столько, что, сидя, коленями друг друга касаются. На свадьбе старого графа и половины от этого не было. Тут как раз Волков и выяснил, отчего молодой граф на него смотрит зло. Когда кавалер вставал из-за стола, Теодор Иоганн, девятый граф фон Мален, подошел к нему и с заметным недовольством сказал:
— Отчего же вы не сказали мне, брат мой, что отец мой не далее как два дня тому назад обвенчался с вашей сестрой. Отчего на торжество меня не пригласили, отчего втайне от меня сие хранили?
Волков пожал плечами и ответил не без удивления:
— Так отец ваш просил о том, чтобы свадьба была тиха, я-то как раз против был. Но граф настоял на тихом венчании.
— Отчего же он так хотел? — чуть не шипел от злости молодой граф.
— Не знаю, видно, не желал, чтобы вы про то прознали раньше времени.
— А вы и рады были?
— Нет, не рад, — вдруг твердо и без всякого дружелюбия признался кавалер. — Не рад! Я до последней минуты его отговаривал. У нас и другие партии были.
— И чем же он сломил ваше сопротивление? Что было предложено вашей сестре во Вдовий ценз? — говорил все так же ядовито граф.
— Моей сестре было предложено поместье Грюнефельде.
— Грюнефельде!? — Глаза молодого фон Малена чуть не вылезли из орбит, его лицо покраснело, словно кавалер его оскорбил. Волков думал, что фон Мален сейчас сорвется на крик или кинется на него, но граф все же хранил достоинство, присущее высшему сословию, негоже терять его при посторонних. Фон Мален сдержался и просто прошипел: — Прекрасно.
Он кивнул Волкову, показывая, что разговор закончен, и ушел.
Праздник был в самом разгаре, когда по традиции, под шутки и аплодисменты гостей, под тосты и сальные пожелания, молодых отправили в опочивальню. Окна в комнате оказались зашторены, горели лампы. Волков разделся сам, лег и долго ждал, пока в соседней комнате, шурша одеждой и выговаривая служанке, его жена готовится к первому их совместному ложу. Странно это звучало — «жена». Но так и было: там, в соседней комнате, находилась его жена. Наконец, она приоткрыла дверь, молча подошла к кровати и легла рядом поверх одеяла. Была она в рубахе из батиста и нитяных носках, а на голове у нее красовался белый ночной чепец. Никак не походила она на жаркую любовницу.
Кавалер поглядел на нее, взял за руку и, привстав на локте, чтобы заглянуть ей в лицо, сказал с улыбкой вежливости:
— Госпожа сердца моего, было бы мне любо, если бы вы разоблачились от рубахи, так стало бы сподручнее, так страсть в сердце проснулась бы быстрее.
— Не подобает мне сие, — сухо отвечала дочь графа, даже голову не повернув к мужу.
Так и лежала она, глядя в потолок и не предпринимая никаких попыток ответить мужу хоть рукопожатием.
Ну, нет так нет.
Волков одним движением задрал ей подол, жена послушно развела ноги, чуть согнув их в коленях. А он вдруг подумал, что Элеонора Августа совсем не похожа на Брунхильду, а похожа на дохлую лягушку, что перевернута кверху белым брюхом. А еще… Еще она и близко не была девственницей.
Потом они лежали на кровати вместе, совсем не разговаривая, пока он не заснул.
Утром ротмистров Волкова к столу на завтрак не пригласили. Были только близкие придворные, всего двое, имен этих людей кавалер не помнил. И второй сын графа, молодой человек лет восемнадцати, звали его Гюнтер Дирк фон Гебенбург, еще там находилась подруга новоявленной госпожи фон Эшбахт, так как служанок за стол не сажают, Бригитт Ланге. Сам господин фон Эшбахт сел рядом с женой. Все завтракали молча. Молодой граф держался сухо. Едва кивнул, спросил, хорошо ли спал кавалер, — и все.
Элеонора Августа была уже в головном уборе замужней дамы. Она делано улыбалась кавалеру, когда он вошел в обеденную залу, даже привстала из-за стола и, присев, склонила голову. Муж все-таки.
Госпожа Ланге поступила так же. И все, разговоров за столом почти не было. В зале висела тишина, и ощущалось недовольство хозяина. Кавалер догадывался, кем и чем недоволен этот хозяин. Сидеть тут с этой новой и словно объевшейся кислятиной родней ему совсем не хотелось, он и сказал:
— Жена моя, сегодня у меня дела в городе, а завтра до рассвета готовы будьте, мы отъедем в мое имение.
— Как пожелаете, мой господин, — ответила Элеонора Августа с показной покорностью.
Волков ничего не сказал ей больше, он уже знал, чего стоит эта ее деланая покорность. Кавалер допил топленое молоко и, извинившись, вылез из-за стола.
Брат Семион по лицу кавалера понял, что сейчас его лучше не поздравлять, только спросил:
— Так чем займемся, господин?
— Это я у тебя хотел спросить, — отвечал Волков. — Это ты мне вчера сказал, что у нас осталось одно важное дело.
— Было такое, и раз у вас есть время, то предлагаю занять денег у местных купчишек. Причем побольше, — сказал монах и поглядел на Волкова, ожидая от того вопросов.
— Объясни, — сухо потребовал кавалер.
— А объяснение тут простое, — говорил брат Семион и словно картину перед кавалером рисовал: — Нет на этом свете никого другого, кто станет заботиться о вас больше, чем ваши кредиторы. Даже любящие родители и те не так следят за безопасностью чад своих, как кредиторы следят за своими заемщиками. Уж будьте уверены. И чем больше мы займем у них, тем драгоценнее для них будем. Купчишки трепетно хранят свои вложения и даже герцогу в обиду их не дадут. Так возьмем у них пять тысяч злотых, пусть город Мален будет за нас, если герцог вдруг на нас взъярится. Подумайте сами: граф — ваш родственник, консулат и нобилитет города Малена тоже на вашей стороне, непросто герцогу будет вас осадить, коли за вами столь сильные сеньоры, как граф и город.
Волков смотрел на умного монаха и думал, что хитрый мерзавец прав, что поддержка местных банкиров и купцов ему никак не повредит. Уж эти господа даже и герцога не убоятся ради денег своих, от герцога станут его прикрывать, а если он попадет вдруг в плен, так сделают все, чтобы его высвободить.
— Коли возьмем у городских нобилей и гильдий заем на пять тысяч золотом, то не будет у нас друзей надежней, — продолжал монах.
— Дадут ли? — усомнился кавалер. — Нам нечего заложить. Уж не мою землю точно: моя глина столько не стоит.
— Попытаемся, господин, — рассуждал хитрец. — И закладывать ничего не будем, возьмем под ваше имя. Вы ведь теперь не просто помещик фон Эшбахт, вы теперь зять графа, а еще у нас есть поручительство от епископа, не зря же я выклянчивал бумагу у его преосвященства. Не посмеют отказать, хоть что-нибудь, но дадут.
Волков молча обдумывал то, что предлагал брат Семион, задумчиво чесал щетину на подбородке, с прищуром смотрел на этого хитрого монаха и все никак не мог принять решения. Монах также молчал. Ждал, ждал, ждал и, так и не дождавшись решения господина, высказал последний довод:
— А коли совсем плохо будет, так бежать лучше с деньгами, чем без денег. А с такими деньжищами и в землях короля, и у еретиков, и еще бог знает где можно удобно обосноваться.
А Волков все равно молчал, думал и думал. Но склонялся к признанию правоты монаха. Чего уж там, чертов монах был, конечно, прав. К чему отказываться от денег, раз они сами в руки плывут. Он теперь зять графа и доверенное лицо епископа, его имя известно всему графству, отчего же не пользоваться этим? С деньгами и вправду будет спокойнее. Ну, а если они не пригодятся, так вернет заем. А уж с процентами он как-нибудь тоже расплатится.
Да, чертов монах был, как всегда, прав!
С тем кавалер отошел от брата Семиона и, подойдя к офицерам, что ждали его, крикнул:
— Сыч!
— Да, экселенц! — отозвался тот, подходя к господину.
— Найди землемера Куртса, спросишь про него на почте. Узнай у него, какая харчевня в городе лучшая, а как он ответит, так пригласи его и пятьдесят его бывших сослуживцев на пир в честь моей свадьбы. Потом спеши в ту харчевню и закажи лучший ужин для пира. И не скупись! — Волков протянул Сычу десять талеров и, подумав, достал еще два. — Скажи, чтобы вино подали самое лучшее.
— Сделаю, экселенц, — пообещал Сыч.
— Господа офицеры, — продолжил Волков, обращаясь к Бертье, Рохе и Рене, — Сыч сообщит вам, где будет пир. Встретимся там вечером. Посмотрим на здешних господ, что служили у императора в ландскнехтах. Максимилиан и Увалень, вы со мной. — Он вернулся к монаху, помолчал и сказал: — Что ж, давай попробуем завести себе ангелов-хранителей в этом славном городе.
⠀⠀