Волков любил такие дни. С самой зари по городу несся колокольный звон, от которого кавалер и проснулся. Открыл глаза, а тут и Брунхильда уже рядом.

— Отчего ж вы не встаете? — говорит она возмущенно. — Не слышите, что ли, как звонари надрываются, все уже к столу идут, лакеи завтракать звали.

Он схватил ее за руку, попытался подтащить к себе, она упрямится:

— Отпустите, чего вы! Платье мне попортите, кружева порвете! — И тут же с укоризной продолжает: — Служанки-то нет у меня, сама все делала. Еще солнце не встало, а я кружева пришивала. Да отпустите же.

Вырывается — не удержать. Такая сильная. Не может Волков ее в постель к себе затащить.

— Прям и не потискать тебя, — говорит он, — ишь, гордая.

Она наконец вырывает руку из его пальцев, все-таки сильная девица, и произносит:

— Тискайтесь там, где были вчера вечером.

А сама от борьбы раскраснелась, грудь вздымается. Платье оправляет. Красивая.

Значит, заходила к нему, раз знает, что его вчера в покоях не было.

От этого на душе становится чуть веселее.

— Ну, вставайте, братец, скоро уж епископ проповедь праздничную начнет, а мы еще и завтракать не садились. — Он ее еще раз попытался поймать, да она увернулась, ушла, дверью хлопнув, пред тем крикнув: — Вставайте, братец!

Волков выбрал свою лучшую одежду. Ёгана, разумеется, ему очень не хватало. Поверх колета надел цепь серебряную, что подарил ему герцог. Шосы, панталоны, перчатки, берет, перстень, туфли — все самое лучшее, что у него было. Тем не менее среди господ, что выходили из дома графа пешком, так как храм был неподалеку, кавалер вид имел самый небогатый. И колет, некогда роскошный и шитый серебром, уже потерял свой блеск, потерся. И шосы выцвели и были не так ярки, как прежде, и бархат на берете, и перо уже не так хороши оказались. Да и цепь была бедна, большинство господ предпочли золото. Даже его драгоценный меч, и тот выглядел уже недостаточно хорошо на фоне дорогого и замысловатого оружия, что носили при себе господа. Единственная вещь, что была у него не хуже, чем у других, так это перстень, которым его пытались отправить на тот свет в Хоккенхайме.

А вот Брунхильда вовсе не выглядела небогатой. Она казалась скорее чопорной и набожной в своем темно-зеленом платье недорогого, но крепкого сукна, украшенном самыми дорогими кружевами. На голове ее красовался замысловатый убор из дорогого шелкового шарфа. И был он так искусно и затейливо свернут, что люди и понять по нему не могли, девица она или замужняя госпожа. А в руках у нее опять были Писание и четки.

Ну, раз других сокровищ у Волкова не было, он довольствовался тем сокровищем, что шло с ним под руку. Не хотел он в первые ряды садиться, их самые знатные люди занимали, собирался подальше сесть, но граф позвал их в первый ряд. И Волков подумал, что это из-за Брунхильды, которую фон Мален усадил рядом с собой. А вот сам Волков разместился по левую руку от соседа своего, барона фон Фезенклевер, с которым он раскланялся по-соседски.

Тут и епископ появился, не пошел сразу к алтарю, хотя служки уже для того всё подготовили, а направился к пастве, к графу. Тот становился на колено, брал руку святого отца, целовал ее. И тут епископ увидал Брунхильду, спросил ее ласково, подавая руку для поцелуя и ей:

— А вас я не знаю. Кто вы, чистое дитя?

Девушка сразу присела низко, руки пастырю целовала, говорила:

— Девица Фолькоф, сестра кавалера Фолькофа, господина Эшбахта.

Она указала епископу на Волкова.

— Ах, и вы тут, — обрадовался епископ, заметив его. — А вы мне нужны, обещали, что будете у меня, а сами не идете.

— Простите, святой отец, — Волков низко склонился, — дела не отпускают.

— Ну, ничего, — епископ положил руку ему на голову, что-то прошептал, — после проповеди не уходите, не поговорив со мной.

— Да, святой отец.

Больше епископ ни с кем не говорил, церковь уже заполнилась людьми, все было готово, и он приступил к делу.

Речь его и вправду оказалась интересна и не слишком длинна. Многие, особенно женщины, плакали над несладкой участью Петра и Павла. А когда все закончилось, хоры допели последнюю осанну, и люди, утирая слезы, стали расходиться, к Волкову подошел служка и сказал, что епископ желает видеть его у себя за амвоном. Никогда кавалер не заходил туда, куда простым смертным вход заказан. Там, в ризнице, служки разоблачали епископа от дорогих одежд, сам он сидел на лавочке и, увидав Волкова, показал на стол, где стоял красивый ларь, и сказал:

— Тот ларец для вас.

— Для меня? — удивился кавалер.

— Нет, не для вас лично, но предназначается вам, — ответил епископ. — Берите его. Посмотрите, что там.

Кавалер открыл ларец. Тот доверху был заполнен серебром. Волков непонимающе уставился на старого попа, ища у того объяснений.

— Ступайте все, — велел епископ служкам, и те тут же покинули ризницу, сам он уже был в простой одежде. Встал с лавки и подошел к кавалеру. — То не вам, то на ваш храм. На деньги эти постройте у себя в Эшбахте храм. — Блеклые старческие глаза пристально смотрели на Волкова, епископ устал после службы, но старался быть бодрым. Он продолжал: — Я кое-что узнал про вас.

Волков молчал, ему, конечно, было интересно, что скажет старик, но торопить епископа он не собирался.

— Вы простолюдин, — продолжал поп. Это звучало как укор, ну, так Волкову показалось. И он продолжал молчать. — Да, простолюдин. Так же, как и я. Я помню, сколь нелегко мне было добиться моего сана, думаю, что и вам пришлось постараться, чтобы достичь ваших высот. Я про ваши подвиги наслышан, поэтому мы, простолюдины, должны помогать друг другу. Здесь, — он постучал по ларцу, — четыреста талеров, или чуть меньше, я не знаю, на небольшую церквушку хватит с лихвой.

— Спасибо, монсеньер. — Волков хотел взять его руку и поцеловать, но епископ не дал.

— Бросьте, это лишнее, то на людях надобно делать, а тут нет нужды.

— Еще раз спасибо.

— Не благодарите, пусть они пойдут на доброе дело, иначе папский легат отправит их к Святому Престолу или их украдут после моей смерти мои помощники.

— Раз так, прошу вас тогда на приход в Эшбахт утвердить нужного мне священника, — сказал кавалер.

— Он праведен, честен?

— Он неправеден и нечестен, из прихода его изгнали.

— За какие проступки?

— Он любит вино и женщин. За женщин его и изгнали.

— Ну, не самый тяжкий грех, — заметил епископ. — Хорошо, присылайте его, поговорю с ним. Но отчего же вы хотите такого себе? Чем он хорош?

— Он один был из тех, кто духа не терял в Фёренбурге, когда вокруг нас мертвецы ходили. Знал, что сказать людям, чтобы дух их угасший воскрес. Был опорой мне. А именно такое мне сейчас и потребуется. В земле моей, кажется, оборотень лютует.

— Оборотень? Уверены? — насторожился старый поп.

— Уверен, мой человек с ним встретился.

— И живой ушел?

— Ушел.

— Крепкие у вас люди.

— Крепкие, — подтвердил кавалер.

— Значит, все-таки ликантропус, — задумчиво произнес святой отец.

— Вы знали об этом? — спросил его Волков. — Может, догадывались?

— Писал мне брат Бенедикт, но вскользь, намеками. Да, кажется, два раза мне о том писал, что волк не такой, как все в местах тех. Но понимаете, он же отшельник, близкие к Богу люди, они не всегда отличают, где мысли их, а где мирское естество. Вот я и не придавал значения письмам его.

— Значит, я пришлю своего священника?

— Хорошо, хорошо, присылайте его мне. Но раз уж я вам одолжение делаю, то и вы мне сделайте.

— Говорите, — сразу согласился Волков.

— Кажется, что среди людишек моих не на кого мне понадеяться. Прискорбно, но не на кого. А уж на почту местную тем более надежды нет. Нужно мне письмо архиепископу в Ланн доставить. Вернее, канцлеру. И ответа дождаться.

— Самому мне письмо отвезти или с верным человеком отправить? — спросил Волков.

— Письмишко важное. Сами за дело возьмитесь, никого другого послать не могу. Некого мне больше просить.

— Когда отправляться?

— Так хоть завтра и собирайтесь, — ответил епископ и достал из одежд своих письмо. — Не допустите, чтобы герцог или даже граф о том послании прознали.

Он протянул кавалеру конверт. Конверт толст, по всем углам в сургуче, а в центре еще одна сургучная печать. Пять печатей с символом епископа Маленского. Волков спрятал письмо под колет. Не очень-то он желал лезть в это дело, но уж больно требовался ему ларец с талерами. И расположение епископа тоже необходимо, ведь никого кавалер не хотел видеть на приходе в Эшбахта, кроме отца Семиона. А тут без епископа — никуда. Но и это было еще не все, он знал, что если ты возишь секретные послания, значит, тебе доверяют, значит, ты сопричастен и очень близко стоишь у тронов великих нобилей. Стоять там опасно, но очень выгодно. Это письмо дорогого стоило.

— Тогда прямо сейчас и поеду, — сказал Волков, застегивая колет.

Не хотелось ему с подобным письмом прохлаждаться у графа в доме. Не дай бог к тому в руки попадет. За такое письмо можно и свободой, а может, и головой поплатиться. Кто его знает, что там написал епископ.

— Что ж, это мудро. Езжайте сейчас. — Епископ обхватил его лицо руками, наклонил к себе и поцеловал в лоб. — Спешите, сын мой. А как доедете, как в канцелярии будете, так скажите слово «статим» и добавите, что от меня. Запомните слово?

Волков прекрасно знал, что значит это слово. «Немедленно».

Да, выходит, в письме и впрямь что-то важное.

⠀⠀