Через два дня явился Сыч. Был он грязен и, кажется, доволен собой. Волков пригласил его за стол, несмотря на грязное платье: дело прежде всего. А Брунхильда на правах хозяйки дома выказала неудовольствие:

— Куда ты, чумазый!? Еще за стол в таком виде лезешь! Помылся бы хоть прежде… Одежу постирал бы, что ли.

— И помоюсь, и постираю. Сначала о деле доложу и мыться пойду, — пообещал ей Сыч.

Но говорил он с ней странно, не так, как раньше. Не знал точно, как с красавицей ему теперь говорить: как в былые времена или как с госпожой, на «вы» и вежливо.

— Ну, говори, — велел Волков.

— Сначала про плоты, — заговорил Фриц Ламме, — на том берегу озеро есть. В него они поначалу весь лес сплавляют, а уж там плоты вяжут. И из этого самого озера плоты по речонке выгоняют в большую реку. Вяжут по двадцать хлыстов в плот и потом соединяют по четыре таких плота. — Волков не перебивал, хоть и думал, что подробности лишние. — Гоняют плоты два-три в неделю, но когда купец есть, так и по плоту в день бывает, — продолжал Сыч. — Плавают они по вашей стороне реки оттого, что их сторона реки между островом и берегом узка и течение там много сильнее. А еще там есть камень и отмель. И ежели зазеваться, то либо за камень зацепишься, либо за отмель. И тогда все! Конец! Течение быстрое, и плот сразу разорвет, бревна ералашем^[25] встанут и разлетятся по всей реке, ищи их потом. Вот поэтому, экселенц, они по вашей стороне плоты и гоняют.

Это было как раз то, что Волков и надеялся услышать.

— Молодец, Сыч.

— Это не все еще, — продолжил Фриц Ламме, — еще познакомился я с пареньком одним, на той стороне живет. Помогать нам он согласился. Он хоть и молодой, да смышленый.

— Тоже плоты гоняет?

— Нет, свинопас он, сирота бездомная. Я ему талер дал, так он рад был радехонек. Говорит: скажите, господин, что вам надобно, все вам расскажу. А он там по всему берегу свиней гоняет, он все видит.

— Да, — задумчиво произнес кавалер, — этот парень может нам пригодиться. Молодец Сыч, дважды молодец.

И Фриц Ламме продолжил, но интонация его поменялась:

— Экселенц, я там походил да побродил… С людьми разными потолковал…

— Ну? — Волков покосился на него с подозрением.

— Потратился я, экселенц, — продолжил Сыч, делая жалостливое лицо. — Даже свои личные и то потратил, опять же свинопасу талер дал.

Волков уже не первый день знал его и думал, что скорее всего Сыч врет.

— Врешь ведь, — сказал он, — по трактирам пару дней посидел да мальчишке дал немного денег, а говоришь, что потратился.

— Экселенц! — возмутился Сыч. Но кавалер уже доставал из кошеля деньги, кинул на стол три монеты. Сыч оскалился, довольный, сгреб деньги и стал вылезать из-за стола. — Спасибо, экселенц.

— Иди уже, помойся, — отмахнулся Волков, — а то госпожа Брунхильда морщится от тебя.

— Обязательно, экселенц, лишь бы госпоже Брунхильде угодить.

Он, кажется, первый раз назвал ее «госпожой». И Брунхильда это отметила. Загордилась. Вот теперь и Сыч ее госпожой признавал, оставался еще Ёган.

Она уже освоилась в доме, уже все слуги, и Яков и Мария, слушали ее больше, чем самого Волкова. За мелкую монету стала она звать местных баб чистить дом, скоблить стены, потолок от сажи. Дом совсем уже не походил на тот огромный и крепкий сарай, которым был поначалу. Он стал теплым и пах хорошей едой. И все вокруг, даже господа офицеры, беспрекословно выполняли ее просьбы. Она во все лезла, что касалось хозяйства, и во всем разбиралась. Ежедневно принимала молоко от местных баб, собирала сама яйца, следила, как Мария замешивает хлеб, и все, все прочее делала. А еще она стала читать. Еще в Ланне монах выучил ее читать на языке пращуров, она и увлеклась, теперь могла и любую молитву из Писания прочесть и перевести, не дура авось. Баб местных собирала, читала им из книги и детей привечала то хлебом белым, то каплей меда. Они часто во дворе дома крутились. И звали ее не иначе как «милая госпожа». Быстро стали ее любить тут все.

И чем тогда она не госпожа? Госпожа. Кто же в том усомнится, когда помимо всего Брунхильда каждую ночь ложилась с господином в кровать. Только вот пока не венчаная, а так — настоящая госпожа. И Волкова не удивило, когда однажды пришли мужики, и не к нему пришли, а к ней, как к заступнице, и стали говорить с Брунхильдой о делах, что ее не касались.

— Вы уж вступитесь за нас, госпожа, — невесело бубнил один из них. — Уж утихомирьте вашего управляющего.

А она не отправила их к господину, проявила участие:

— И что же он?

— Неволит, госпожа, поначалу как приехали, господин обещал, что барщина будет два раза в неделю, а управляющий свирепствует, почитай каждый день гоняет: то на сено, то канавы в болоте рыть.

— Каждый день гоняет? — интересовалась искренне девушка.

Волков прислушивался поначалу к этому разговору, а потом встал и подошел:

— Значит, гоняет вас на барщину?

— Гоняет, господин, нешто у нас своих дел нету?

— А какие же у вас дела: поля вспахали, засеяли, заборонили, что за дела у вас?

— Ну, в огороде так всякие дела… — начал было мужик.

— В каком еще огороде, никогда не видал вас в огородах, там и бабы ваши управляются.

— Ну, со скотиной дела разные… — говорил мужик.

— С какой еще скотиной дела? — не верил Волков. — Баба твоя с утра ее подоила да к пастуху выгнала, и вечером подоила, у тебя какие дела со скотиной? Ты и не видишь ее. Только молоко от нее видишь. И косишь сено ты не для меня, ты для себя, скотине на зиму косишь…

— Как же для себя! Две трети сена управляющий вам возит.

— Так лошадям зимой есть нужно будет, а лошадьми ты пользовался, когда поле пахал.

— Так то не наши лошади! То ваши лошади! — загалдели мужики.

— Ах вот как! А кто за вас долги выплатил барону соседскому?

Мужики не отвечали, стояли сопели.

— Что молчите? Забыли? Вот и косите сено мне, не то будете лошадей в долг у барона брать.

— А как же канавы? — вспомнил один из пришедших.

— Будете копать, — строго сказал Волков, — не для меня копаете, а для себя, там вам выпасы дам, коли из болота луга получатся.

— О! — Мужики в такое не верили, стали махать руками. — Никогда там лугов не будет.

— Будете копать, — повторил Волков. — Если вас не заставлять, так вы с печи слезать не захотите. Управляющий говорит, что вы лентяи все.

Мужики насупились еще больше.

— Господин мой, — вмешалась Брунхильда, — может, поговорить с управляющим, дать людям передых, может, у них и вправду по дому дела есть.

Лезла она не в свое дело, но так она была красива и мила, что не смог он ей ответить отказом, махнул рукой:

— Ну, скажи Ёгану, пусть даст послабление. Только зря это все, нет у них никаких дел.

— Я поговорю с управляющим, — улыбаясь, говорила Брунхильда, — ступайте.

— Вот спасибо вам, милая госпожа, — кланялись ей мужики. — Отрада вы наша.

Дурь, конечно, это была бабья, нечего этих мужичков жалеть. Прав Ёган, прохиндеи они и лентяи, но так рада была Брунхильда, так довольна собой, что Волков ничего не стал ей выговаривать. Она довольна, ну и он доволен. Пусть по ее будет.

Еще через день к нему пришли солдаты, те, что из людей Рене и Бертье, было их немало, человек двадцать, они вызвали его во двор, и сержант от лица всех начал:

— Господин, дело крестьянское скудное, вот мы походили по округам вашим, пригляделись и поняли, что можно тут безбедно жить, коли руки иметь.

— Так, и что вы нашли? — Волков всерьез заинтересовался, чем это можно поживиться в его бедной земле.

— Походили мы, значит, по оврагам и поняли, что глины тут видимо-невидимо и глина та хороша.

У Волкова сразу интерес поубавился, и он спросил кисло:

— Вы никак горшки лепить собрались?

— Нет, горшки нам ни к чему, — отвечал сержант. — На горшки того спросу нет, что нам нужен. Надумали кирпич и черепицу жечь.

А вот это была неплохая идея. Любому городу кирпич нужен.

— И вот мы решили, что если вы дадите добро, так мы бы взялись, — продолжал сержант.

— Ну, что ж, дело хорошее, давайте. Думаю, что доля моя будет как и с земли — четверть.

— Вот о том мы и хотели поговорить, — мягко не согласился сержант. — Четверть — это многовато.

— Многовато?

— Многовато, господин. Понимаете, посчитали мы все: и цену в Малене на кирпич узнали, и расценки на извоз, в общем, если вам еще отдать четверть, то нам совсем мало остается. — Волков молчал, а сержант, видя это, начал ему объяснять: — Когда в землю зерно бросил, оно само растет, а тут не так будет, глина сама не вырастет: ее выкапывать надо, носить к печам, а то и возить придется. И печи сами гореть не будут. Сначала куст нарубить надо, сложить его да высушить, с сырого куста жара не выйдет, а осенью под навесом его держать. И все ручками, ручками.

— Ну и сколько вы думает дать мне? — спросил кавалер.

— Думаем каждый десятый кирпич и черепица ваши будут.

Сержант замолчал, и солдаты ждали в напряженном нетерпении, что он скажет, сколько выторговывать у них будет.

Десятина. Мало, конечно, он бы хотел иметь больше, но с другой стороны, Волков рад был, что люди сами себе ищут дело. И нашли. Так не станет же он душить его, пусть всего десятина ему идет. Дело-то неплохое, кажется. И он не стал торговаться:

— Будь по-вашему. Идите к монаху, пусть пишет договор.

Солдаты по-военному обрадовались, трижды крикнули «виват кавалеру» и пошли со двора.

Да, Ёган был прав, земля его плоха, но и на ней жить можно, если руки приложить.

➴ ➴ ➴

Как-то к обеду уже дело шло. Волков вернулся домой. Был с Ёганом на солдатских полях, где смотрели рожь, которая плохо всходила. Только он уселся за стол и позвал монаха, поговорить о делах, как Брунхильда подошла и положила перед ним бумагу. То было письмо со сломанной печатью.

— Посыльный привез от графа, — сказала Брунхильда.

— Письмо вроде для меня написано, — недовольно начал Волков.

— Для вас, для кого же еще, — сразу согласилась она.

— Так от чего же оно раскрыто? Кто сургуч сломал?

— Я, — ничуть не сомневаясь, сказала Брунхильда.

— Кто ж тебе дозволил мои письма раскрывать?

— А чего в том дурного? — искренне удивлялась девушка. — Я просто прочла.

— Запрещаю тебе впредь делать так, — сурово сказал он.

— Да, а чего? — не понимала она.

— А ничего, — продолжал он злиться. — Дозволять себе много стала, вот чего. Не смей впредь письма открывать.

— Как пожелаете, — сказала она чуть обиженно, поклонилась и пошла на двор.

А письмо то было не от графа, как думал Волков поначалу, писала ему дочь графа Элеонора Августа и в письме была ласкова:

«Друг наш любезный, кавалер Иероним Фолькоф фон Эшбахт, папенька просил напомнить вам, что я с радостью и делаю, что уже к следующей субботе обещали вы быть в Малене на празднестве, что состоится в честь святых Петра и Павла. Сам епископ станет читать проповедь, а проповеди у него хороши так, что люди со всей округи на них едут. И еще просил папенька напомнить, что мы ждем вас у себя с нетерпением. Уповаем, что слова своего вы не отмените и будете у нас. Благослови вас Бог.

Волков чуть обернулся, что-то показалось ему за спиной, и вздрогнул: за ним стояла Брунхильда, заглядывая ему через плечо. Читала письмо с ним снова. Вот и учи этих баб грамоте.

— Что за дурь! — рявкнул он. — Зачем подходишь так?!

— Простите, что напугала вас, — она низко присела в извинениях, — просто хотела спросить.

— Ну, чего?

— Не возьмете ли меня тоже на праздник?

Волков задумался: к чему это. Нет, наверное, не нужно ее брать. Как он в дом графа ее поведет? Кем представит? Невестой? Женой? Девкой? Что ни придумай, все плохо. Нет, не нужно этого всего. Ничего путного из этого не выйдет. Да и груба она в речи, крестьянское детство не вытравить, и не знает, как за столом себя вести. Смиренна она стала и вроде набожна, но разве этого достаточно? Нет, ничего из ее затеи путного не выйдет.

А Брунхильда, словно по лицу его все мысли его разгадав, заговорила:

— Я обузой не буду, хочу просто праздник увидать. Проповедь епископа услышать. После Ланна мне в Эшбахте не хватает этого. — И говорила она это с такой мольбой, что Волков морщился, мотал головой, но уже в душе готов был согласиться. А Брунхильда, словно почуяв его слабость, упала на колени и, взяв его руку в свои, поцеловала ее и продолжила: — Буду тиха я, так тиха, что вы про меня и не вспомните! Только возьмите на праздник.

Как ей отказать? Да невозможно сие, нет такого сердца мужского, что смогло бы не дрогнуть от слов этой двадцатилетней красавицы. Да еще когда она немного забавно шепелявит из-за потерянного в детстве еще зуба. Нет, отказать он не смог, погладил ее по щеке и сказал:

— Хорошо, поедешь со мной.

И тут же переменилась она, встала с колен, отряхнула юбку и деловито произнесла:

— Только вот платье мне нужно новое, мое на рукавах уже потерлось, его только дома носить. Да и кружева не свежи, потрепались. Нужно будет на день раньше поехать, чтобы я по лавкам пройтись успела. И шаль новая требуется.

Вот сейчас она сильно его раздражала, только палец ей дай… Но перечить он не стал. С ней невозможно спорить стало.

⠀⠀