Вернулись они ближе к вечеру. И все: и Брунхильда, и Бертье, и слуги сразу заметили, что кавалер в дурном расположении духа. Бертье пришел похвастаться волком, что добыл, уж очень тот был велик. Но Волков только глянул на охотника хмуро, а зверя смотреть не пошел. Бертье удалился к себе, хотя думал поужинать у кавалера. А тот, сидя за столом со стаканом вина в руке, думал только об одном, только о потере денег и унижении, что причинил ему советник Вальдсдорф. И вино не помогало: как подумает он о том, что деньги надо графу вернуть, как вспомнит, как улыбался победно советник, так захлестывала его злоба, волнами шла, голод и сон отгоняя.

Даже Брунхильда и та его успокоить не могла. Так Волков и просидел чуть не до ночи, пока голова не начала болеть. Раньше, до стычки в Хоккенхайме, почти никогда не болела. А тут уже не в первый раз. То ли старость так приходила, то ли от ран, то ли вино дурное виновато. В общем, встал он и пошел спать под теплый бок красавицы.

Утром встал. На дворе солнце, петухи орут, а Волков так же сумрачен, как и вчера. Брунхильда молчит, по дому суетится, к нему не лезет. Обняла один раз, и все. Поумнела, кажется.

А он все про деньги думает. Что тут думать, делать нечего, нужно графу деньги отдавать, семьдесят пять монет. Глянул в кошель, а серебра и полстолька нет у него. Полез в сундук, стал золото считать.

Посчитал и охнул. Из Хоккенхайма выезжал после инквизиции, так больше четырехсот золотых вез. То не деньги, то деньжищи были, а сейчас пересчитал — так едва триста шестьдесят осталось. Таяли деньги на глазах. Графу семьдесят пять талеров вернуть — вот и еще четыре золотых. А для расходов еще хоть немного серебра и себе нужно. Так что четырьмя не обойтись.

Позвал монаха к себе. Положил пред ним на стол пять золотых, три гульдена, два флорина и сказал:

— Езжай в Мален, найди менял или банкиров, поменяй золото на серебро. Оттуда отправишься в усадьбу графа, отдашь ему семьдесят пять талеров. То долг мой. Остальное мне привезешь, кстати, ты походи по менялам, сразу не меняй, поищи лучшую цену.

— Да, господин. А как мне найти имение графа?

— Максимилиана с собой возьми. Он там был вчера, — отвечал Волков. — Да, и скажи ему, чтобы при оружии ехал, деньги все-таки будете возить.

— Так он всегда при оружии, — отвечал монах.

— Пусть доброе оружие берет.

— Хорошо, — согласился брат Ипполит и ушел.

Когда монах удалился, Волков позвал Сыча и сказал ему:

— Собирайся, дельце есть. Еды возьми, на день уедем.

— Дельце? — без азарта интересовался Сыч.

Не очень ему, конечно, хотелось куда-то ехать, хорошо ему лежалось, но дело есть дело. Пошел седлать коней да просить у Брунхильды еды.

Волков тоже собрался. Когда уже выезжали, приехал Брюнхвальд, пригласил смотреть его дом, который только что закончили строить. Жена Брюнхвальда кланялась и звала их с Брунхильдой в гости на пирог, а заодно посмотреть, как поставили чаны в сыроварне. Но кавалер был вынужден отказаться. Сказал, что едет на юг поместья и будет к ночи. Ротмистр тогда спросил, не нужна ли его помощь, на что Волков ответил, что возможно понадобятся люди для прибыльного дельца, но попозже. На том и разъехались.

Да, поместье его было велико, к реке, к заброшенной деревне, приехали они уже за полдень. Причем всю дорогу Волков смеялся над Сычом, не говоря ему, зачем они едут.

— Экселенц, все, приехали, говорите, зачем тащились в такую даль? — произнес Фриц Ламме, как только они добрались до лачуг.

— Посмотреть, только посмотреть, — отвечал кавалер, когда они выехали на берег.

Они спешились, Волков достал карту. Уселся на песок и стал рассматривать ее, время от времени поглядывая на реку.

— Ну, вы скажете, чего удумали? Или так и будете меня томить?

— Да… Хорошо. Это прекрасное место.

— Да чем же оно прекрасно? — не унимался Фриц Ламме.

— А ты знаешь, что эти мерзавцы тут сплавляют лес?

— Чего? — не понял Сыч.

— Горцы сплавляют тут лес, плоты гонят к Хоккенхайму и ниже на север. Знаешь о том?

— Ну, может, и так, а нам-то что с того?

— А то, что гонят они свои плоты по моей части реки. Вон остров, видишь? — Волков указал рукой на реку.

— Вижу.

— Так вот, остров, вернее, западная его часть — это уже моя земля. И река с этой стороны острова моя.

— Ну и что?

— Пойдешь на тот берег, — произнес кавалер, не глядя на Сыча, все еще разглядывая реку.

— Ну?

— Выяснишь, отчего они не плавают по своей стороне реки. — Он полез в кошель и достал оттуда пару талеров: — Разговоришь там кого-нибудь, сможешь?

— Это уж не беспокойтесь. А когда мне отправляться?

— Да вот поедим и давай… Плавать же ты умеешь?

Сычу, конечно, не нравилась вся эта затея, да делать нечего: он встал, подошел к воде, поглядел на нее, потрогал рукой и сказал:

— Нехолодная… Течение быстрое, но одолею.

— Ты там не только про плоты узнавай, ты про все говори, все спрашивай. А лучше найди человека, что все там знает, денег ему посули.

— Уж о том не волнуйтесь, экселенц. Найду, поговорю, посулю.

— Да, думаю, в этом ты, мошенник, больше моего смыслишь.

— Так что вы задумали, экселенц? — Сыч с опаской поглядел на него, усаживаясь рядом.

— Пока ничего, — ответил кавалер, он сам еще толком ничего не решил. Он просто думал, как ему вернуть свои деньги. — Давай поедим — и плыви.

— Мне, может, пару дней там пробыть придется. — Фриц Ламме встал и снял с лошади сумку с едой.

— Значит, пробудь там пару дней. Я ждать тебя тут не буду, сам вернешься.

— Сделаю, экселенц, — заверил Сыч. — Все сделаю.

Ели не спеша, а Фриц всматривался в другой берег, но ничего там не видел. Кусты да камыш на берегу. Они, обговаривая мелочи этого дела, поели сыра с хлебом и жареной курицы, выпили флягу разбавленного вина. День уже к вечеру пошел, когда Фриц Ламме сказал:

— Ну, пойду, что ли.

Волков хлопнул его по плечу:

— Давай.

Сыч снял колет и башмаки, связал все это в узел, подошел к реке и, перекрестившись, полез в воду.

Волков не без волнения смотрел, как быстро течение сносит Сыча на запад. Тем не менее Фриц уверенно переплывал реку.

Кавалер дождался, пока Сыч, цепляясь за речную траву, вылезет на другой берег и помашет ему рукой: мол, все в порядке. Затем забрал лошадей и поехал в Эшбахт.

Прибыл уже в темноте, а там кутерьма. Брюнхвальд с парой солдат седлал лошадей и собирал людей, солдаты у амбара крутили факелы, а Бертье выводил собак из псарни.

— Что тут у вас? — удивлялся кавалер этой суете.

Мальчишка Яков сообщил ему:

— Брат Ипполит вернулся один, ваш оруженосец отстал, на них волки напали.

— Где он? — спросил кавалер, слезая с коня.

— В доме, господин.

Волков пошел в дом. Там за столом сидел взволнованный молодой монах, его окружали Брунхильда, служанка Мария, Рене и пара солдат.

— Так где он остался? — спрашивал Рене у монаха. — Далеко?

— Да нет, нет. То недалеко было… — говорил монах, отпивая из кружки молоко. — Я недолго ехал и огни на усадьбе увидал.

— Что произошло?

— На него волки напали, — сообщила радостно служанка Мария.

Волков сурово глянул на нее, она сразу замолчала.

— Я все сделал, как вы сказали, — начал брат Ипполит, — деньги поменял, цену самую лучшую выбрал, там у одного менялы получилось…

— Ты про волков говори, — прервал его Волков.

— Ну вот, заехал я к графу, он долго меня не принимал, когда принял, я ему все отдал, он спросил, нужна ли мне расписка, я просил дать ее…

— Про волков! — рявкнул кавалер.

— Мы уже потемну ехали, когда я случайно обернулся и увидал глаза в темноте. Я сообщил об этом Максимилиану, он тоже поглядел назад и сказал, что это его знакомец.

— Что? — не понял Рене.

— Так и сказал. Это, говорит, знакомец его старый. И говорит мне: «Скачи, брат монах, он не отстанет, а я с ним поговорю». Я хотел с ним остаться, так он на меня накричал, велел скакать отсюда. Мол, он в броне, а я нет. Дал мне кинжал, а сам снял арбалет и поворотил коня обратно.

Тут пришел Карл Брюнхвальд, он был строг, но спокоен, словно речь шла не о его сыне.

— Факелы готовы? — спросил у него Волков.

— Факелы готовы, кони оседланы, люди и собаки ждут.

— Монах, собирайся, поедем, покажешь, где все было, — велел Волков и пошел к двери.

Все поспешили за ним. На выходе его поймала Брунхильда и вложила ему в руку тряпицу, в которой был хлеб с жареной свининой и луком. Очень это оказалось кстати. А Брунхильда поцеловала его в щеку украдкой.

Крики, лай собак, лошади ржут, суета. Отряд в десять человек при оружии, арбалеты взяли с собой, хоть в темноте много не настреляешь, выехали на север. Мужики и бабы в деревне переполошилась, выходили к заборам смотреть, чего это в ночь господину и людям его не спится.

Они ехали по дороге, что вела к городу. Собаки заливались радостным лаем и кружились по кустам рядом с отрядом, словно охоту чуяли. На небе высыпали звезды и сияла огромная луна чуть не в полнеба.

Было свежо и хорошо, звуки разносились далеко. Они отъехали едва ли на пару-тройку миль, как монах сказал, оглядываясь:

— Тут. Кажется, тут это случилось. Только стемнело, и мне шум за спиной показался, будто спешил за нами кто-то, не конный, пеший. Я обернулся и вот, кажется, там, — он указал на холмы, — увидал глаза желтые. В темноте под ними кусты. Я Максимилиану и сказал: «Глаза такие же, как вы мне рассказывали, позади нас, на нас смотрят». Он обернулся и ответил сразу: «Они, точно они! То мой знакомец. — Сам арбалет из-за спины достал и говорит: — Езжай в деревню и скажи кавалеру». Я ему говорю: «Нет, поехали со мной. Уедем». А он: «Не даст он нам уйти, спеши к господину, а я спрошу у этого желтоглазого демона насчет своего берета». Так и сказал.

— Мальчишка! — не без гордости произнес Карл Брюнхвальд. Рассказ монаха хоть и печалил его, но и радовал тоже тем, что сын был так хладнокровен и смел. — Глупец!

Волков думал, как начинать поиски, и вдруг насторожился, спросил:

— Бертье, а отчего собаки примолкли?

— Сам не пойму, — удивлялся ротмистр. — Может, набегались да спать захотели.

Кавалера такой ответ совсем не устроил, он помолчал мгновение и сказал:

— Берите своих собак, Гаэтан, и пару людей. Поезжайте к тем холмам, может, собаки возьмут след зверя. Вы, Карл, с монахом поезжайте дальше по дороге, а вас, Рене, прошу спешиться и с парой людей поглядеть в кустах придорожных. И покрикивайте. Может, он на крик отзовется.

Люди стали разъезжаться и, насколько это возможно, искать хоть что-нибудь в ночной темноте. От факелов в кустах проку немного, да и прогорали они слишком быстро. Кавалер был невесел. Он уже привязался к юноше. Максимилиан был именно таким, как нужно. Всегда собран, опрятен. За лошадьми и доспехом следил безукоризненно, хотя лошадей у Волкова было много. Конечно, не за всеми, только за верховыми, но уж за своими следил очень хорошо. А еще Максимилиан был единственным сыном Брюнхвальда, который не предал отца. Потеря такого человека оказалась бы бедой большой. Конечно, следовало прислушаться к рассказу Максимилиана о встрече с демоном. Может, даже и не посылать их в дорогу одних. Нужно было самому ехать. Но кто ж знал, что граф задержит посланцев так долго и что не вернутся они засветло.

И тут крики раздались, кажется, радостны они были.

— Что там? — кричали солдаты из кустов.

— Нашли! — отвечали им люди с дороги.

— Живой?

— Передайте кавалеру, что нашелся его оруженосец, живой, — долетело до него из темноты.

И как-то сразу стало легче Волкову, отлегло от сердца, и за мальчишку он рад был, и за его отца.

⠀⠀