К концу 1970-х гг. китайский народ был изнурен и измучен тридцатью годами коммунистического правления с его экономическим фиаско, экологической катастрофой, классовой войной и опустошительным голодом. Но в 1979 г. новый лидер страны Дэн Сяопин, отвернувшись от коммунизма, провозгласил политику «реформ и открытости». Так начались беспрецедентные экономические и социальные преобразования. За последние сорок лет мы стали свидетелями самого масштабного выхода людей из нищеты, который когда-либо видела история, всестороннего восстановления национальной инфраструктуры и невероятного экономического подъема. По многим параметрам Китай уже обладает крупнейшей экономикой на планете и вновь присутствует на мировой арене в качестве великой державы. Правда, у этих поразительных достижений есть и оборотная сторона: правители Китая в ключевых аспектах воспроизвели бюрократическую автократию имперских времен, верховенство закона по-прежнему остается мечтой, а не реальностью, а то, в какой степени безудержный материализм подорвал духовную жизнь, еще только предстоит оценить. Тем не менее эпоха реформ в Китае уже может считаться одним из величайших исторических событий. В завершающей главе книги, разумеется, можно предложить лишь промежуточную оценку свершившегося. Начинаться же эта глава будет с драмы того рокового года, когда скончался «великий кормчий» — председатель Мао.
Таншань, расположенный на полпути между Пекином и побережьем, сегодня сияет своим деловым центром, где наряду с кварталами небоскребов имеется и собственный экопарк. Но в 1976 г. это был город с дешевой типовой застройкой и миллионным населением. Основой его хозяйственной жизни были тяжелая и угольная промышленность, довольно активно и хаотично развивавшиеся с 1950-х гг. Эта часть провинции Хэбэй отличается влажным муссонным климатом: в летние месяцы здесь часто стоит изнуряющая жара за тридцать, но конец июля 1976 г. выдался аномально душным. То лето, которое для «великой культурной революции» Мао оказалось последним, стало частью года, который и так уже прозвали проклятым. Недавно умер премьер-министр Чжоу Эньлай, к которому, несмотря на царящее вокруг безумие, народ относился с любовью и доверием. По слухам, сам Мао Цзэдун уже много месяцев оставался недееспособным, а сейчас его здоровье и вовсе стремительно ухудшалось. Таким образом, в удушливой атмосфере пахло еще и политической напряженностью; отзываясь на паралич руководства, царедворцы пытались сплотиться вокруг умирающего императора.
Однако в Таншане на первый план вышли заботы другого рода. Дело в том, что китайские ученые-сейсмологи, собравшиеся на форум, проходивший в городе в июле, не скрывали нарастающего беспокойства. В прошлом году в различных регионах планеты произошло несколько сильных землетрясений, а теперь сейсмические аномалии начали отмечаться и в Китае: специалисты фиксировали изменения в атмосферном электричестве, а также высокий уровень радона в грунтовых водах, уровень которых стремительно понижался. Под землей явно что-то происходило. 23 июля со станций наблюдения в провинции Хэбэй поступили тревожные новости: на четырех объектах была отмечена нетипичная сейсмическая активность. Днем позже, на фоне сохраняющейся противоестественной жары, пришли сообщения о внезапных изменениях температуры воды в колодцах, а ночных животных начали замечать при свете дня. Уездная бригада сейсмологов, которая, забыв об отдыхе, отчаянно пыталась оценить происходящее, начала подозревать, что приближается сильное землетрясение. Некоторые люди, воспринимая обсуждаемую угрозу со всей серьезностью, перенесли свои кровати на открытый воздух. Однако получаемые городскими властями Таншаня свидетельства того, что ожидается нечто неприятное, не содержали четких временных маркеров; исходя из этого, власти, не способные составлять планы на основании столь неопределенной информации, вообще ничего не предпринимали. Местные сейсмологи понимали, что, если верить имеющимся признакам, землетрясения силой пять или шесть баллов по шкале Рихтера можно ожидать в течение ближайших недель или месяцев‹‹1››. Они уже говорили о необходимости массовой эвакуации и даже призывали людей создавать временные убежища на открытых местах. Но от властей по-прежнему не поступало никакого плана действий.
В последние часы перед бедствием предзнаменования шли сплошным потоком. Деревенские пруды в одних местах высохли, а в других разлились, бледно-желтый туман наполнил воздух в районах угольных шахт, а радиостанции фиксировали странные магнитные волны. Позднее говорили, что «мать-природа» словно знала о предстоящем: собаки нападали на своих хозяев, а лошади вырывались из конюшен. Откуда ни возьмись появились полчища стрекоз, домашние кошки ни с того ни с сего впадали в бешенство, а на полях, как в старых европейских легендах о чуме, находили скопления крыс со спутанными хвостами. Но самые странные явления были замечены в небесах. Они жутким образом напоминали знамения 1330-х гг., которые возвестили о падении империи Юань. В ночь на 27 июля крестьяне сообщили о красных огнях в ночном небе и о шаровых молниях над побережьем на северо-востоке, а находившиеся в море рыбаки внезапно увидели под водой полосу света, «похожую на множество факелов», которая через мгновение исчезла. Незадолго до полуночи разразился внезапный ливень, который заставил людей укрыться в домах.
28 июля в 3 часа 43 минуты произошло Таншаньское землетрясение. Оно длилось 23 секунды. Даже свидетели, находившиеся в 100 километрах от места событий, видели красное зарево и слышали далекий гул. Те горожане, которые ранним утром пришли в главный парк Таншаня, чтобы позаниматься гимнастикой тайцзицюань, рассказывали потом о неимоверном грохоте, а также о том, что небо на северо-востоке вдруг стало бледно-красным. Затем земля начала содрогаться. Окружавшие парк стены рухнули, а здания через дорогу рассыпались, наполнив воздух удушливой пылью. В местной больнице работницы ночной смены, вышедшие во двор подышать воздухом, услышали пронзительный скрип, «как будто нож разрезал небо», за которым последовал «рев тысячи грузовиков». Когда больница обрушилась, на месте, где только что стояли медсестры, образовался огромный провал, а расположенные неподалеку рабочие общежития «раскачивались, как птичьи клетки на ветру». Говорили, что выделенная при землетрясении сейсмическая энергия была в четыреста раз мощнее атомной бомбы, сброшенной на Хиросиму. Всего за несколько минут центр города был стерт с лица земли, как будто бы его действительно подвергли ядерному удару. Тротуар на улицах встал дыбом, ночной поезд из Маньчжурии повалился на бок, а от вокзала вообще ничего не осталось. Затем наступила тишина; предрассветную мглу освещали лишь пожары, занимавшиеся в руинах. Повисшая в воздухе плотная взвесь из пыли, дыма и сажи заглушала крики выживших. Таншань, дома которого по большей части были построены из дерева, кирпича и дешевого бетона, просто исчез. В тот день обрушилось 85 % его зданий, а остальные рассыпались при повторных толчках, которые начались уже на следующий день и не стихали до осени. Число погибших так и не было точно установлено; по официальным данным, оно составило не менее четверти миллиона, хотя некоторые оценки указывают на 655 тысяч жизней.
Сила стихии ощущалась по всему северо-востоку Китая до самой Кореи, а в северном направлении — до Монголии. В Пекине, расположенном почти в 170 километрах от Таншаня, было повреждено 10 % зданий, и множество людей погибло. Для Китая это землетрясение, ставшее самым сильным со времен зловещей катастрофы 1556 г., явилось одним из целой серии стихийных бедствий, обрушившихся на страну в те памятные месяцы. Многие увидели в этих событиях признаки того, что власть утратила легитимность, а Небесный мандат отозван, ибо, согласно известной поговорке, «когда небеса раскалываются, земля дрожит». Однако пока трудно было понять, означает ли эта череда катаклизмов крах существующей империи, ведь, в конце концов, китайская история движется в более долгом и медленном ритме, чем любая другая. Вспомним, что падение Цин некоторые предвидели уже в 1840-х гг., после Первой опиумной войны, но в реальности на него ушло еще семьдесят лет.
В ту ночь Мао Цзэдун находился в Пекине, в правительственном комплексе, расположенном на озере возле Запретного города. Когда его под теплым дождем везли в кресле-каталке в сейсмостойкое укрытие, он был заметно потрясен и растерян. Болезнь Паркинсона в сочетании с боковым амиотрофическим склерозом лишили его организм возможности нормально функционировать: краткие моменты ясного сознания сменялись помрачением и бессвязностью мыслей. Находясь под защитой и опекой внутрипартийной клики, председатель уже давно перестал контролировать происходящее. «Никто за пределами внутреннего круга Мао не знал об этом, — вспоминал позднее один из близких соратников Дэн Сяопина. — Внешний мир, китайский народ и даже высшие партийные кадры пребывали в полнейшем неведении». Пока состояние здоровья Мао Цзэдуна держалось в строжайшей тайне, ему по-прежнему поклонялись, как божеству, а его замечания воспринимались как высшие директивы.
9 сентября 1976 г., в возрасте 83 лет, Мао умер. Его оплакивали как «дорогого, любимого, великого лидера партии… виднейшего учителя международного пролетариата и угнетенных народов». Развращенный властью и мессианским культом личности, он занимал слишком выдающееся место в идеологической риторике партии, что не позволяло реалистично оценить его наследие после кончины. Мао Цзэдун никогда не подвергался — и до сих пор не подвергается — основательной публичной критике типа той, какая последовала за смертью Сталина в России. Отчасти это объясняется тем, что в Китае было невозможно отделить Мао Цзэдуна от партии; он сам и был партией. Незадолго до ухода, обращаясь к членам внутреннего круга, Мао Цзэдун резюмировал свое наследие, комбинируя предельную ясность с пугающим самообманом:
В своей жизни я добился двух вещей. Прежде всего, я десятилетиями боролся с Чан Кайши и в конце концов изгнал его из страны, оставив ему лишь пару островов. После восьмилетней войны с японцами их тоже отправили домой. Мы с боями дошли до Пекина и вступили в Запретный город. Лишь очень немногие не признают этих достижений. А второе дело, о котором вы все знаете, — запуск «культурной революции». Это начинание поддерживают немногие, а выступающих против него гораздо больше, но оно еще не закончено, и его нужно передать следующему поколению‹‹2››.
Говорили, что за несколько дней до окончательного угасания вождь читал Сыма Гуана — знаменитого историка эпохи Сун (см. здесь). И действительно, правителям всех периодов китайской истории, обращающимся к работам этого ученого, было чему поучиться. Главная мысль, которую Сыма Гуан пытался донести до читателей, заключалась в том, что история Китая всегда оставалась чередой всплесков насилия и хаоса, а периоды доброго порядка неизменно были недолгими. Гармонию в государстве, писал он, установить очень трудно, а «после того как она достигнута, за ней необходимо бережно ухаживать».
Сегодня для многих китайцев Мао Цзэдун по-прежнему остается героем, а при президенте Си Цзиньпине происходит его всесторонняя реабилитация. В домах снова появились алтари Мао Цзэдуна; в ресторанах, оформленных в маоистском стиле, во время вкушения пищи гостей развлекают песнями «культурной революции»; на пекинском книжном рынке меморабилии, связанные с его именем, можно встретить на каждом шагу. То, что в 1980-х можно было приобрести почти за бесценок — журналы, плакаты, значки и, конечно же, известный цитатник, «Красную книжицу», — сейчас продают по внушительным ценам. Многие в Китае до сих пор считают, что, несмотря на все свои ошибки, Мао Цзэдун сумел снова сделать страну великой.
Как бы то ни было, через несколько лет после кончины вождя партия мало-помалу начала процесс осмысления исторического пути маоизма, продвигаясь в этом деле едва заметными — можно сказать, типично китайскими — темпами. Величие Мао Цзэдуна неоспоримо, говорили партийные лидеры, но для партии и ее официальных историков, как и для авторов школьных учебников, баланс составлял примерно 70 на 30 % в его пользу. В июне 1981 г. XI съезд КПК‹‹3›› принял историческую резолюцию:
Практика показала, что «культурная революция» на деле не была ни революцией, ни социальным прогрессом в каком бы то ни было смысле. Главная ответственность за грубую, масштабную и длительную ошибку, какую она собой явила, лежит на товарище Мао Цзэдуне. В свои поздние годы… утратив способность правильно анализировать многие проблемы, он путал правду с ложью, а народ с врагами. В этом состояла его трагедия.
Это была трагедия и для Китая. Однако, добавляла партия, речь идет об «ошибках великого революционера», и поэтому по мере того, как в нынешнем бурно развивающемся Китае оседает пыль, место Мао Цзэдуна в истории остается неоспоримым, хотя на него и бросают тень живые воспоминания о темных временах полувековой давности. Да, в некоторых современных исследованиях рисуется поистине ужасный образ деспота, опустившегося до самой гнусной тирании, человека, полностью лишенного положительных качеств, — но это никак не соответствует видению большинства китайцев. В их глазах император утратил, а затем вновь обрел Небесный мандат, чтобы уже никогда, даже после смерти — несмотря на допущенные грандиозные просчеты, — не выпускать его из рук. Династия же, если в данном случае применимо такое слово, вообще устояла.