Каска впустили в кабинет психиатра, где он теперь пересчитывал пачки «Клинекс» в комнатушке, заставленной большими книгами и завешанной дипломами. Шестая лежала на столике в углу, где психиатр обычно выписывала рецепты. В кабинете не хватало маленькой раковины, как у некоторых врачей, — а он целыми днями готовился к раковине. Когда объявили его имя, Каск пожал психиатру руку и сел в мягкое кресло, куда показывала ее вторая рука. Врач чуть подтянула брюки на колене и села напротив за стеклянным журнальным столиком с двумя пачками «Клинекс». Ее рука была большой, теплой и мягкой. Ее кресло — той же модели, что и у Каска, — на один, максимум два уровня комфорта ниже бержерки, — но все равно казалось, если только это не мерещилось, чуть выше его.

— …пауков, собак, почты, — перечислял Каск — психиатр внимательно слушала, кивала, но ничего не записала, отчего он чувствовал облегчение. — Боязнь блокнотов на спирали — таких, со спиралью или пружиной в корешке; боязнь перьевых ручек — но не шариковых и не фломастеров, если только шариковая не из каких-нибудь дорогих с аспектом вечности — «Кросс», «Монблан», которые с виду золотые, — но не пластмассовых или одноразовых шариковых ручек.

Пересчитав все пачки «Клинекса», Каск мысленно снова и снова повторял «большие, мягкие и теплые, большие, мягкие и теплые» — пассивная мантра чуточку глубже уровня мышления.

— Боязнь дисков. Боязнь сливов. В принципе боязнь любого спирального движения в жидкости.

Брови психиатра были удивительно тонкие и редкие, и, когда она их поднимала, это значило, что она не совсем понимает…

— Омуты, мальстремы, сток в ванной, — привел примеры Каск. На его верхней губе держалась тонкая пленка испарины, но лоб по ощущениям оставалась сухим, — он еще держался. — Быстро размешиваемые напитки. Смыв туалета.