«Что осталось в ней русского?». «Я так рад, что она наконец вернулась на родину!». «Ехать туда – это тронуться разумом» – так звучат реплики, собранные корреспонденткой американской радиостанции.
Это лишь часть реакций на возвращение в Советский Союз Ирины Одоевцевой, поэтессы, писательницы, ученицы Гумилева по «Цеху поэтов». В Ленинград она вернулась спустя 65 лет после отъезда. В нью-йоркском эмигрантском «Новом русском слове» отпускают по адресу Одоевцевой едкие реплики: намекают, что ее охмурил КГБ, а также говорят, что и эмиграция ее была фиктивная, липовая – дескать, не по идейным соображениям они с мужем Георгием Ивановым уехали из Ленинграда, а так – «в свадебное путешествие». Ну понятно, заключает Борис Филиппов (тот самый, уже нам знакомый автор, который в США оказался транзитом через работу на нацистскую Германию во время войны) – перед нами провокация КГБ и советское пускание пыли в глаза, как и вся их фальшивая перестройка.
В «Литературной газете» панорама мнений – есть недовольные шумихой вокруг Одоевцевой («одна из тех, кто бросил Родину в трудное время, а нам ее преподносят как большого патриота»), есть те, кто считают, что распавшаяся связь времен может восстановиться из-за переезда пожилой писательницы. А кто-то верит, что это еще один шаг на пути к победе перестройки, политический символ обновления Советского Союза. В общем, пока одни Одоевцеву в Ленинграде встречают цветами, другие, как в Советском Союзе, так и вне его, скрежещут зубами.
Одоевцевой 92 года, жизнь прожита – но хочется совершить еще один трюк, чтобы все ее слушали и любили. Когда-то, еще до эмиграции, она с той же целью приходила на все поэтические сборища с огромным бантом на голове – чтобы нельзя было не заметить. Теперь можно и без банта: достаточно предстать мудрым осколком прошлого. Она дает много интервью, где все разговоры только о прошлом: а был ли в вас влюблен Гумилев? А что Ахматова? А как оно было в Париже? Имена, ранее запрещенные даже к упоминанию в печати, рассыпаны по ее ответам – и все это в советской прессе. А она говорит, говорит, говорит…
Так хочется говорить. Так мы намолчались и набоялись.
Так в одном из последних интервью говорит Вениамин Каверин, последний из «Серапионовых братьев» – литературного объединения, которое еще в 1920-е заявило о том, что качество литературного произведения ставят выше любой политики. «С кем же мы, Серапионовы Братья? Мы с пустынником Серапионом. Мы пишем не для пропаганды. Искусство реально, как сама жизнь». Так они говорили 60 лет назад.
Теперь в живых из братства остался только Каверин, писатель, который в первую очередь всем известен как автор приключенческо-романтичных «Двух капитанов», а уже во вторую своими сказками 1960–1970-х и романами 1920-х. А еще – и может быть, это самое важное – своей порядочностью, о которой говорили все люди, его знавшие: хоть по Петрограду 1920-х, хоть по Москве 1980-х.
Его поздние статьи и интервью выдержаны вполне в «перестроечном духе». Нет, не про «возвращение к ленинским нормам социализма» – а про поиск мира без страха. Это слово вообще регулярно появляется в его текстах нового, более свободного времени. В начале мемуарного «Эпилога» Каверин уточняет, что начал его писать в 1970-х, во времена застоя, «когда господствующим ощущением, ставившим непреодолимые преграды развитию и экономики, и культуры, был страх». Он оговаривается, что это был не тот страх, что в 1930-е, но все же душащий постоянно. В статье о Зощенко он говорит о странности смеха в мире страха. А рассуждая о том, что такое «достойная жизнь», пишет, что без открытого разговора о прошлом ее не будет.
Кто-то его, наверное, слышит. Но все же голос звучит так глухо, так далеко – как рассказы Одоевцевой о расстрелянном Гумилеве, как мысли Каверина о том, что на смену социальной революции пришел триумф криминальной «хазы». Как любой, словом, разговор, ведущийся из такого далека, что воспринимается исключительно как исторический артефакт.