Его внезапное появление застает посетителей Дамаска врасплох. Гигантская современная бронзовая статуя вырисовывается сразу за стенами старого города, под грозными башнями крепости, где жили его потомки. Это статуя Саладина, или Салах ад-Дина, – самого известного мусульманского правителя, прославившегося во время крестовых походов.
Его история представляется удивительной. Это повесть о стремительном взлете от простого незнатного происхождения к вершинам власти. Хотя он впоследствии стал султаном династии Айюбидов в Египте и Сирии, начинал Саладин как простой курдский солдат в армии местного властителя. Он быстро стал самым могущественным военным лидером своего времени, прославившимся победой при Хаттине в 1187 г., позволившей ему захватить Иерусалим и большую часть Палестины после вековой оккупации этих мест крестоносцами. Им восхищаются и на Среднем Востоке, и на Западе, считая его символом государственного деятеля и рыцаря.
Его бронзовая статуя в Дамаске доказывает, что Саладин может олицетворять собой и многое другое. Она была возведена в 1992 г. к 800-летию со дня его смерти и представляет собой фигуру Саладина верхом на коне, в развевающемся на ветру плаще, в сопровождении трех вооруженных спутников. Позади него преклонили колени два пленных крестоносца, на их лицах смирение и покорность. Одна рука Саладина держит поводья несущейся галопом лошади, другая сжимает ятаган. Сам он внимательно смотрит на запад[1].
Это статуя лидера, имеющего мирские и духовные дела, победоносного монарха, который также был благочестивым мусульманином-суннитом. Среди его спутников – мусульманский мистик, он же суфий, олицетворяющий исламские успехи Саладина. И все же статуя установлена в столице Сирии, светского арабского государства, вдохновленного западными моделями и ныне ввергнутого в пучину гражданской войны, еще более ожесточенной из-за противостояния между суннитами и шиитами. Героическая поза Саладина, вызывающая в памяти викторианские гравюры, не имеет корней в исламском искусстве. Да и сама статуя, скорее всего, была бы объявлена идолом тем самым человеком, которого она изображает. Хотя нам едва ли следует удивляться парадоксам. В конце концов, статуя стоит на холме недалеко от современного сирийского националистического мемориала на площади Мучеников и за углом средневековых ворот старого Дамаска. Это Sharia al-Thawra – Революционный бульвар сирийской столицы, что-то вроде «ничейной земли» исторической памяти.
Для тех, кто интересовался арабскими взглядами на крестовые походы, Саладин долгое время был основополагающей фигурой, причем отнюдь не только в регионе, где происходили эти события. Не одна Сирия предъявляла на него права. Улицы, названные в его честь, встречаются во многих государствах Среднего Востока, в том числе в Иерусалиме и бывшем бастионе крестоносцев – Акре. Его именем называют школы. В Ираке есть целая провинция, носящая имя Салах ад-Дина. В провинциальном иорданском городе Керак, где замки датируются периодом крестовых походов, есть еще одна статуя Саладина, меньших размеров, чем в Дамаске. Здесь он изображен одиноким всадником – его конь поднялся на дыбы, а ятаган рассекает воздух. В Каире, который также был столицей династии Айюбидов, великолепная крепость, украшенная османскими минаретами XIX в., как правило, называется «крепость Саладина».
Многие считают Саладина объединителем и освободителем – средневосточным Симоном Боливаром или Джорджем Вашингтоном. На Востоке сегодня нередко можно услышать жалобу на то, что лидер той или иной страны совсем не такой, как Саладин. Политики Среднего Востока пользуются любой возможностью, чтобы приписать себе частичку обаяния Саладина. Саддам Хуссейн никогда не упускал шанс напомнить людям, что родился в том же городе, что Саладин, – Тикрите. Он даже скорректировал на два года дату своего рождения, чтобы она совпала с 800-й годовщиной со дня рождения Саладина. Государственная пропаганда часто называла его новым Саладином, а в одной иракской детской книжке он именовался «Саладин II Саддам Хуссейн»[2].
Почитание Саладина на Среднем Востоке сложилось давно. Оно совпало с подъемом «политического ислама» и развитием антизападных настроений, сопровождавших «войну с террором». Мусульманские авторы начиная с XIII в. чтили память о Саладине и его деяниях, особенно в оригинальных трудах, посвященных истории религиозных достопримечательностей Иерусалима и Святой земли, не говоря уже о том, что они постоянно копировали и использовали более ранние труды о нем[3].
Тем не менее его имя сделал общеупотребительным современный национализм[4]. Первая биография Саладина после окончания эпохи Средневековья была опубликована в османской Турции в 1872 г. выдающимся турецким националистом и интеллектуалом Намиком Кемалем. Позже она была отредактирована и опубликована вместе с биографиями двух османских султанов, которых Кемаль тоже считал героями-воинами, сражавшимися с врагами империи. Вскоре последовали другие работы, посвященные Саладину, причем многие из них были подвержены иностранному влиянию сэра Вальтера Скотта, чей популярный роман «Талисман» (1825), действие которого происходит во время крестовых походов, изображает Саладина благородным рыцарем. Этот вариант султана получил дальнейшее развитие во время арабского литературного возрождения XIX в., известного как Nahba (пробуждение), тем самым подлив интеллектуального масла в огонь зарождающегося арабского национализма.
Создание разными интеллектуальными субкультурами из Саладина в Средние века бренда имело место и на Западе, где его знали, как «сарацина», в котором было больше рыцарских качеств, чем в христианских рыцарях. Показательный пример – фильм Ридли Скотта 2005 г. «Царство небесное» (Kingdom of Heaven), получивший исключительно благоприятные отзывы арабской прессы. В фильме Скотта терпимого Саладина сыграл сирийский актер Хассан Массуд, придавший султану спокойствие и невозмутимость.
В результате Саладин сегодня – фигура многогранная, которую разные люди считают очень разной. Саладин XXI в., естественно, имеет страничку в Фейсбуке и почти девяносто пять тысяч «друзей», что намного больше двадцати тысяч его первых последователей, которые привели его к великой победе при Хаттине. Саладин стал глобальной фигурой. Миллионы, по крайней мере, слышали о нем, хотя лишь немногие, даже на Среднем Востоке, знают, скажем, о султанах Нур ад-Дине или Бейбарсе, за плечами которых тоже много военных и дипломатических успехов в борьбе против крестоносцев.
Мировая известность Саладина совпала с растущим интересом к крестовым походам, которым сейчас уделяет внимание все большее число экспертов. В их работах, как правило, нет небрежностей и подробностей, очевидных в средневековых источниках, и они в основном излагаются как рассказы о героях, сражающихся с разбойниками. Причем понятие, кто является героем, а кто – разбойником, меняется в зависимости от моды. К примеру, в XX в. крестовые походы считались на Западе триумфальной историей, эпическим моментом в неотвратимом подъеме Запада, который принес вечные ценности – благородство, веру, храбрость и мастерство невежественному, коррумпированному и варварскому Востоку. Следы этого подхода заметны до сих пор, особенно когда тема крестовых походов затрагивается при обсуждении внешней политики. Сейчас преобладает другое изложение темы крестовых походов. В этом печальном для нас варианте, уходящем корнями в Просвещение, крестовые походы изображаются не благородным приключением европейцев, а дикой атакой фанатичных нетерпимых и лицемерных христиан Запада на несчастный исламский Восток, благородный и пассивный в своей высочайшей терпимости и мудрости, застигнутый врасплох тем, что один историк назвал «последним вторжением варваров»[5]. Это был предвестник европейского колониализма. У большинства людей на Востоке и на Западе сегодня именно такое отношение к крестовым походам. В качестве экстремистского подхода можно привести мнение Усамы бен Ладена, который считал мир, в котором он живет, разделенным между мусульманами и глобальным крестоносным движением, направленным против них. Несмотря на некоторую топорность, этот взгляд имеет много общего с триумфальной историей Запада.
Настоящая книга избегает как одного, так и другого подхода. История, которую она рассказывает, основывается почти исключительно на оригинальных исламских источниках и имеет целью показать, как эти события воспринимались средневековыми мусульманами. Материалов много, но они никогда не использовались последовательно, как основа для собственной истории, частично потому, что ученые просто не могли эти материалы прочитать.
Значение арабских источников для изучения истории крестовых походов признавалось еще со времен Просвещения, и лишь очень немногие труды, посвященные этой теме, обходят их полностью, по крайней мере в переводе. Как правило, западные историки крестовых походов не знают арабского языка и поэтому с трудом ориентируются в довольно-таки замысловатых историографических традициях средневекового мусульманского мира. А историков, работающих на Среднем Востоке, которые, естественно, используют (и публикуют) арабские источники, немного, и их, как правило, редко читают на Западе. Египтянин Саид Абд аль-Фаттах Ашур (Саид Ашур), признанный знаток истории крестовых походов в арабском мире, к примеру, написал более двадцати книг (до своей смерти в 2009 г.), но ни одна из них так и не была переведена. Практически то же самое можно сказать о его сирийском коллеге Сухайле Заккаре (который сам получил образование на Западе)[6].
Проблема заключается в подходе. Большинство историй крестовых походов, триумфальных или печальных, написано с использованием «традиционного подхода». Хотя этот подход сам по себе включает много разных аспектов, он считает крестовые походы частью средневековой или европейской истории и, что неудивительно, основывается на средневековых европейских источниках. К ним могут добавить разве что несколько пикантных анекдотов из немногих переведенных исламских или восточнохристианских источников[7].
В соответствии с традиционным подходом крестоносное движение зародилось в 1095 г. во Франции – в Клермоне, где папа Урбан II начал проповедовать крестовый поход. Тогда он потребовал, чтобы слушатели отправились в вооруженное паломничество, имеющее целью помощь христианам на Востоке и освобождение Святого города Иерусалима от мусульманской оккупации. Участники Первого крестового похода двигались нестабильно, то совершая рывок, то останавливаясь, но в итоге на Среднем Востоке было создано четыре крестоносных государства – на земле, которую они отвоевали у мусульман. Это графство Эдесса (в 1097 г.), княжество Антиохия (в 1098 г.), Иерусалимское королевство (в 1099 г.) и графство Триполи (в 1109 г.). В традиционном подходе присутствует хронологическое изложение истории каждого из этих государств – после побед Саладина начался их быстрый упадок – и крестоносное движение завершается захватом мамлюками Акры и изгнанием последних крестоносцев со Среднего Востока.
Не так давно историки признали существование феномена крестоносного движения и на других театрах военных действий – Альбигойский крестовый поход в Южной Франции (1208–1229) и Балтийские (северные) крестовые походы, начавшиеся в XIII в. Также внимание было направлено на «поздние крестовые походы», которые могли быть направлены против мусульман или нет. Но и в этих трудах традиционный подход оказывает влияние на их исследование крестоносного движения в другое время и в другой обстановке. Эти походы рассматриваются как некие придатки, а вовсе не неотъемлемые части традиционного повествования «Клермон-Акра». Короче говоря, традиционная история крестовых походов была уточнением и совершенствованием повествования, основанного почти исключительно на информации из европейских источников.
Даже во многих современных и более изощренных трудах по исламской истории, включающих крестовые походы, мы видим влияние традиционного подхода. В результате возникла ситуация, в которой крестовые походы представляются неким перерывом, приостановкой в большом повествовании, начинающемся с подъема ислама в VII в. В этом повествовании в конце XI в. европейцы неожиданно набрасываются, словно грубые невоспитанные гости, на ничего не подозревающий Левант, а в конце XIII в. исчезают, не оставив и следа.
Крестовые походы, однако, должны – и могут – восприниматься в контексте исламского мира, как активная часть динамичных отношений между средневековыми исламскими государствами и обществами от Испании до Ирана. Их следует понимать не как экзотический эпизод домоседливой средневековой истории, а как составную часть истории исламской цивилизации. Это предполагает необходимость в географических и хронологических пределах, отличных от тех, что обычно присутствуют в традиционном подходе. Приведем один очевидный пример: средневековые исламские источники (как и многие христианские источники, если на то пошло) никогда не называют рассматриваемые события «крестовыми походами». Такого слова нет в классическом арабском языке. Арабский термин, обозначающий крестовые походы, который используется сегодня, – lburub al salibiyya (крестовые войны), является современным неологизмом. Также арабские источники не считают, что эти события начались с клермонской речи папы Урбана II в 1095 г. и завершились изгнанием крестоносцев из Акры в 1291 г. Для них вторжение в Левант, ассоциирующееся с Первым крестовым походом, было выплеском европейской агрессии, начавшейся десятилетиями раньше, в XI в., в Испании и Сицилии. Эта волна позже дошла до Турции, Ирака, Сирии – Палестины, Египта, Средиземноморских островов и даже Аравии, а затем повернула к Средиземноморью и Восточной Европе. Точка была поставлена только османскими завоеваниями на Балканах в конце Средневековья и, возможно, даже позже. В общем, предмет этой книги – пути и способы противодействия мусульман новой форме агрессии.
Следует отметить, что эта книга не претендует на всестороннее и всеобъемлющее исследование крестовых походов. Для этого потребовалась бы обширная команда ученых[8]. Это всего лишь попытка изложить историю крестовых походов, как ее понимали средневековые мусульмане[9]. Это вовсе не мусульманская история крестовых походов, и уже тем более не история крестовых походов мусульманина. Я не мусульманин, и было бы самонадеянно позволить себе рассуждать о том, как мусульмане сегодня оценивают свою историю. Я говорю об «Исламской истории», иными словами, изучаю прошлое людей, живших в исламском мире – в районах, где правящая элита и (обычно) большинство населения были мусульманами.
Начинать историю крестовых походов до того, как они появились и в местах, далеких от Клермона или Иерусалима, – значит почти наверняка сбить читателя с толку. Но именно первичная дезориентация может иногда привести к новым горизонтам. Как статуя Саладина в Дамаске, она застает нас врасплох и подталкивает к необходимости узнать что-то новое о нашем прошлом.