Самый светлый период в моей жизни – возможность общаться с настоящим святым человеком, это очень важно. Когда я был молодым, мне было 19–20 лет, я ездил к старцу Тавриону в Латвию – под Елгавой там был филиал женского монастыря – он там был духовником. Туда ездил, слышал его проповеди, такой был замечательный человек, семнадцать лет в лагерях провел – по-моему, столько, но это не важно. Главное, что настоящий исповедник, и когда он умер, я думал: «А куда теперь ездить?»
И вот мне сказали, что есть такой отец Иоанн (Крестьянкин). Когда я к нему приехал – я как будто опять очутился прямо у отца Тавриона, хотя они совершенно не похожи, характеры у них разные и вид разный, а вот все равно – та благодать Святого Духа, которая была и в том, и в другом, наполненная любовью, сразу узнается. Понимаешь, что ты попал туда, куда надо. И это мне очень в жизни помогало.
Однажды отец Иоанн говорит: «Ну, а что вы, батюшка, все молчите, ничего не спрашиваете?» А потом сам засмеялся и напомнил такое событие из Древнего патерика, когда тоже молодые монахи пришли к такому заслуженному старцу, все что-то спрашивали – как жить дальше, как молиться, а один молчал. Когда старец у него спросил, почему он молчит, тот сказал: «Отче, мне достаточно смотреть на тебя». И действительно, у меня редко бывали какие-то вопросы к отцу Иоанну. Жена больше спрашивала или батюшки, с которыми я приехал. Мне было достаточно на него смотреть – вот посмотришь раз в году полчасика, и этого заряда хватало на целый год. Такой духоносный был человек.
О. В. В.: Когда мы приезжали в пустыньку – особенно мне, как мальчишке, казалось, я приезжаю к отцу родному. И многие подтверждают это ощущение семьи, общины, единства такого, как часто, может быть, этого и не хватает в наших приходах.
О. Д. С.: Не хватает только по одной причине – потому что такой любви, как у отца Тавриона, особо-то и не встретишь. И в самом монастыре матушки – им это совсем не нравилось, и он не нравился. Его порядки для многих были непривычными, они привыкли к другому. Они хотели, чтобы батюшка жил для них, а у него была забота и о приезжающих. И, конечно, у них была некоторая ревность. Потому что батюшку прислали – он должен служить для нас, в женском монастыре, а он принимает приезжих. Там, в пустыньке, был некий диссонанс, и он чувствовался. А уж все, кто приезжали, – конечно, они были согреваемы, потому что отец Таврион каждого одаривал – и деньгами на дорогу, и иконочками – некоторые до сих пор у меня есть, бумажные иконочки. И, конечно, беседовал.
В духе отца Тавриона: непонятно, что делает человек на литургии, который не причащается. И с восемнадцати лет я это просто усвоил и до сих пор, хотя я понимаю, жизнь многообразна, я никому ничего не навязываю, но так случилось, что в моих храмах всегда народ причащался. И потом уже был третий в моей жизни святой человек, который однажды написал другому своему духовному сыну: «Упаси тебя Бог кому-то отказать в Причастии!» А человек в лагерях провел двадцать лет или больше и дожил почти до ста, и затворник такой был, как «един из древних» – такой человек замечательный – отец Павел Троицкий. Это у меня как будто на груди прямо кто-то выжег. Я и священников своих так учу, у меня их там много – что пока у меня служите, у нас вот такое отношение. А уж был ли человек на всенощной или к какому часу он пришел – это вообще, он говорит, не твое дело. Твое дело служить – вот и служи. Ты должен ему служить, а он тебя не нанимал в духовники. Если наймет – тогда будешь руководить, а пока не нанял – ты должен служить. Он пришел – и надо так. «На таковых нет закона». Нет, это уже все во всем Христос – и раз отец Таврион так делает, значит, так и надо.
Все святые – они все разные. Вот отец Павел Груздев – он, например, все время рассказывала одну и ту же проповедь – во все дни недели, в будни, в праздники – на разные лады, но одно и то же. Но каждый раз это был шедевр. Представляете? Потому что на самом деле: репертуар классической музыки – это все одно и то же, но каждое поколение по-новому играет, и это вообще не скучно. Мы идем – какую-то сороковую симфонию Моцарта будут давать – и знаем, что сейчас там будет, каждый такт, и каждый раз нам это радостно переживать. Так же и здесь.
О. В. В.: То есть все его сподвижники, с кем он, по существу, начинал свой монашеский путь мальчиком, отца Тавриона не доросли прославить или как?
О. Д. С.: Дмитрия Ивановича Донского через шестьсот лет прославили, владыку Филарета (Дроздова) – через двести. Но был ли на земле хотя бы один человек, который сомневался в его святости – митрополита Филарета (Дроздова)? Если он не святой – тогда кто? Так же и с отцом Таврионом – дойдет. Может быть, наоборот – даже те, кто менее известен, их надо скорее прославить, чтобы люди вгляделись в их жизнь. А отец Таврион как пожар горит.
Если бы его прославили, я бы не был в обиде, но мне-то совершенно не мешает, что он не прославлен, даже никакого микрона не меняет. Бывают такие случаи – как Женя Родионов – прославили, не прославили, отложили – для меня это святой человек, я это внутренне как-то очень пережил. Как вот Николай Александрович Романов. Чтобы ни говорили, для меня мой внутренний опыт – еще до какого-то прославления, хотя за рубежом его прославили, уже тогда, когда этот вопрос стал как-то обсуждаться, – для меня это было совершенно очевидно. Для меня портрета Серова достаточно. Но я не могу это кому-то рассказывать, потому что – ну как это объяснить? Так же и отец Таврион – меня никогда ничего в нем не смущало. Наоборот, дерево судят по плодам, плодов – сколько хотите, чудес там море. Какие-то свидетельства о прозорливости – я сам очевидец.
О. В. В.: Значит, мы делаем нужное дело?
О. Д. С.: Думаю, да. А потом, ведь очень важно. История Церкви – это история святых. Вот как отец Сергий Мансуров такую историю пытался составлять – очень важно. От святого к святому передается дух Предания. Это как раз и есть отец Таврион – это история нашей Церкви, и в тот период он чуть не единственный полыхал таким светом. Ну и потом, все святые – они друг друга знают, даже могут не быть знакомы, но друг о друге обязательно знают. Это тоже очень ценно, и это некоторая такая важность. Они такие, как столпы, которые держат нас всех.
О. В. В.: С теми, с кем я встречался, всегда заметно, что какую-то печать отец Таврион поставил на этом человеке. И чувствуется, что Вы были в пустыньке, Вы знаете.
О. Д. С.: Да, от этого не отречешься.
Первый святой человек, с которым мне довелось общаться, это был отец архимандрит Таврион (Батозский). Он носил такую фамилию – родом из Западной Украины, к нему уже тогда много народу ездило. Он вышел из Глинской пустыни, и про него рассказывают такой эпизод – по-моему, это даже опубликовано, потому что о нем книжки тоже есть, – что когда его посвящали в монашество, епископ Павлин, который посвящал, он его сразу возвел в сан архимандрита, говорит: это тебе на будущее. И действительно, тогда – это было еще до войны – он получил большую порцию лагерей. Я сейчас не помню, сколько лет он сидел – вроде бы семнадцать, что-то в этом роде. Но потом, когда такие гонения кончились, кто остался в живых, из лагерей стали возвращаться. И в это время гонение прекратилось, даже стали открываться храмы. Вообще, стали открываться храмы с 1943 года – я даже это всегда называл «социалистическим соревнованием между Гитлером и Сталиным по поводу открытия православных храмов». Ну, как всегда, Россия отстала, Гитлер открыл 10 000 церквей на оккупированной территории – не сам, конечно, – люди, но это было позволено. Гитлер включил религиозный фактор, чтобы показать, что фашистская власть лучше коммунистической, и я тоже думаю, что это не последний аргумент того, что в 1943 году Сталин распустил «Союз воинствующих безбожников». К сожалению, Емельяна Ярославского, или, как его звали по-настоящему, Минея Губельмана, он не расстрелял – который был председателем этого движения, один из немногих членов ленинского ЦК, который вообще умер своей смертью – видимо, заслуги очень были велики. Открытие храмов Гитлером на оккупированной территории подтолкнуло Сталина к прекращению гонений, и многие другие изменения в 1943 году произошли в стране.
После этого произошло то, что историки, уже советские, стали именовать «коренным переломом в Великой Отечественной войне», т. е. немцев погнали. То есть народ как-то воспрянул. Сталин открыл только 6000 церквей, Гитлер – 10 000, потом Хрущев закрыл 10 000 и 6000 осталось на весь СССР, и при Брежневе эта цифра сохранялась – уже не закрывали и не открывали, как-то была такая стагнация в этом смысле.
Отец Таврион как раз до войны сел, а после этого, когда, повторюсь, гонение кончилось, он оказался в Елгаве – это нынешняя Латвия, где стоит чудный такой дворец, автор Растрелли – знаменитый итальянец, который много в России строил; и в Елгаве как раз замечательнейший дворец им построен. Когда едешь в Спасо-Преображенскую пустынь, которая под Елгавой в лесу находится, проезжаешь этот дворец – конечно, сразу какое-то особенное чувство прекрасного он вызывает в душе. А сам монастырь в те времена – когда отец Таврион умер, я с тех пор там не был ни разу, но тогда это был такой деревянный монастырёк, филиал большого монастыря, который находился в городе Риге. Отец Таврион был духовником, там жили монахини – по-моему, около 20, может быть, чуть меньше, туда приезжали паломники и там оставались – кто на неделю, кто на день – кто как может. Это было такое удивительное место на земле: лес, тишина, паломники – и очень сердитые монахини. Я от одной даже кулачком в спину получил, но у меня (почему-то я даже не знаю) не родилось чувство дать сдачи. Меня это, наоборот, как-то умилило, показалось – очень такое действие родное. Паломники в монастыре читали – и часы, и Апостол, отец Таврион служил.
Я несколько раз использовал поездку к отцу Тавриону как способ, чтобы обратить человека в христианство.
По многим чудесам, которые творил отец Таврион на глазах у всех, я, безусловно, верю в то, что это святой человек, и еще не зная выражения о том, что каждому неплохо повидать в своей жизни хотя бы одного святого, привозил туда своих друзей – тех, которые либо колебались, либо хотели уверовать. От отца Тавриона все уезжали верующими. У отца Тавриона была такая манера, во-первых, ему было уже за семьдесят, сколько точно, не помню, но можно подсчитать, это не так важно, он несколько раз говорил проповедь за каждым богослужением. Я не знаю, он это делал по наитию, вот что-то ему хотелось сказать, либо у него какой-то план был – не знаю. Но очень часто было именно так. Как-то я ехал в поезде – туда нужно было на поезде, понятное дело, ехать, записал карандашиком 1–2–3–4–5–6 пунктов, о чем хочу спросить. И вот отец Таврион выходит на проповедь, и подряд ответы на все шесть пунктов в том же порядке он начинает говорить. Меня это поразило совершенно.
Старец Таврион (Батозский), архимандрит
Это стало первым из чудес. Потом второе чудо. Когда все уже выходят из храма, а батюшка всегда задерживался в алтаре, потом только выходил; и я у тех людей, которые меня сопровождали, которых я привез, спрашивал: «Как ты почувствовал – отец Таврион какого роста?» Все говорили: «Чуть повыше тебя». А он же в клобуке монашеском, вместе с клобуком чуть повыше меня. Я говорил: «Ну, хорошо, сейчас он выйдет, я к нему подойду». Он выходил, я подходил к нему, что-то ему говорил, тот смотрел и видел, что отец Таврион в клобуке ниже меня ростом. То есть во время богослужения он казался гигантом под два метра – это тоже очень интересно, и это было всегда. Я не на одном человеке это проверял, такой показывал как бы «фокус», и очень многие люди, которые приезжали туда, конечно, всякие явления от него видели.
Отец Таврион всех, когда кто уезжал, одаривал. Кому денег даст – однажды он мне дал денег ровно на дорогу, у меня не было денег на обратный путь. Я даже туда ездил зайцем на третьей полке. Я тогда был чуть потоньше, рост, понятно, такой же. И вот сначала входил в купе: вы не будете против, если я тут у вас ночь проведу вот на той полке, на чемоданах. Нет-нет, пожалуйста. Я туда залезал и даже поворачивался, то есть когда устанешь лежать на спине – я не знаю, как это у меня получалось, но удалось перевернуться и на живот. То есть вполне комфортно, я даже спал, в те времена еще не храпел, так что никаких неудобств тем людям, которые со мной ехали, не доставлял, тем более туда никто чемоданы не ставил – очень высоко, а все ставили на полу под нижние диванчики – такие открывающиеся были люки. И в обратный путь тоже ехал наобум. И вот отец Таврион достал и дал точную сумму на билет.
Еще был такой случай, что я уже приехал на поезде туда, куда нужно было. Дальше автобус, который нужен, был экспресс, и я думал: как поеду в экспрессе – там контролер? Я сел и стал думать, что надо помолиться, и молился непрестанно, а контролер ходил-ходил – и мимо меня прошел, он не увидел, потому что я такой «маленький, худенький, незаметненький» такой. Я удивился. Но когда он нас уже выгрузил в нужном месте – я вдруг опускаю руку в карман (я не помню, в чем я был – в куртке или пальто), но вижу – монета. Достаю – рубль. Рубль – как раз эта сумма, нужная на билет в экспресс. Как она там оказалась? У меня такого рубля не было. И представьте себе, этот рубль до сих пор помню.
Вот такие всякие маленькие чудеса бывали через отца Тавриона. Он весь народ учил причащаться, он всем давал разрешительную молитву и всех всегда причащал – за редким исключением. Вдруг кого-то останавливал: «А ты – тебе не надо». Но это редко, даже не за каждую поездку такое мы видели. И вот как раз отец Таврион в одну из наших встреч, моих приездов – я всегда приезжал на очень короткий период, два-три дня максимум, – он мне сказал, что (я в церкви читал) «тебе надо в церкви служить». Это он первую мысль такую мне заронил, я стал к этому готовиться. Мне было тогда, думаю, лет 20. А уже поступил в семинарию 28 лет, то есть был довольно большой период. Готовился, занимался, книги читал, что, в общем, и помогло в дальнейшем окончить семинарию за два года и Академию за полтора – я уже был подготовлен. Быстро. Это тоже очень хорошо, потому что у меня уже в семье ребеночек был и надо было семью как-то кормить. В семинарии у меня была хоть и повышенная стипендия, но все равно это, конечно, слезы.
Еще такая особенность была у отца Тавриона – он всегда проповедь произносил и служил обычно – глаза вниз; изредка вдруг у него глаза поднимаются, он куда-то смотрит на кого-то, и такое ощущение, что он как бы прямо из глаз стреляет или это какой-то прожектор – одну секунду; и отводит глаза. И еще такая была особенность, что он всегда на Евхаристический канон надевал алого цвета шелковое такое, блестящее облачение. Он всегда любил, и у него всегда весь алтарь был украшен цветами, то есть в какое время года ни приедешь – зимой, летом, осенью или весной – все время ощущение Пасхи. И службы проходили с необычайным таким подъемом. Очень мощно и очень впечатляюще. И проповеди у него были прямо огненные. Они изданы даже в аудиоварианте – конечно, это не совсем то, и все-таки.
Да, еще одно чудо вспомнил. Я повез сюда свою маму. У моей мамы возникла проблема. Мой брат поссорился с женой, и она, как часто бывает с женщинами, забрала сынка и сказала, что больше вы вообще его не увидите. Мама страдала, как раненая тигрица. Это первый внук, внуков всегда любят гораздо сильнее и ярче, чем детей. Потому что ребенок – это все-таки для женщины что-то новое, она к этому часто бывает не готова. А внук – это уже, как говорится, все силы души направлены на него, я помню его – маленький мальчик (сейчас чуть-чуть за 40), он был очень хорошенький, такой просто необыкновенный. Всем хотелось его целовать. Я ее чувства очень даже хорошо понимаю. Она задумала его украсть. Это, может быть, вызовет улыбку, но моя мама – это женщина была особенная. Она не только могла коня на ходу остановить, а даже локомотив, а когда он остановится – завязать в узел. Очень мощный такой человек. Поэтому я просто твердо знал, что, если моя мама хочет украсть, она украдет. Я, конечно, считал, что этого делать нельзя – раздирать дальше отношения не было никакой нужды. Но тогда мама твердо решила, и я повез ее к отцу Тавриону.
К отцу Тавриону все заходили по одному. Дошла очередь до моей мамочки, она пробыла у него недолго, вышла – в слезах. Я говорю: ну что он тебе сказал? Она сразу даже не могла ничего ответить, потом рассказала. Как только она зашла, отец Таврион ее остановил и говорит: «Ты что задумала?!» И все. Вылечил ее одним таким удивительным вопросом. Так что она уехала очень такой усмиренной, кроткой. Из этого потом много хорошего вышло. Мальчик никуда не ушел от семьи, так оставался внутри, и, несмотря на все перипетии между родителями, он оставался в поле влияния любви – и дедушки, и бабушки, и мамы, и папы, и дядей своих. А потом и отношения брата с женой восстановились.
Потом отец Таврион умер, и как-то все, кто к нему ездил, осиротели. Это такое чувство бывает: разница в возрасте. Некоторые ездили к нему на могилку и там изливали свои нужды. А я думал, что надо бы найти какого-то еще такого человека, к которому можно было бы так ездить – хотя бы раз в год и, общаясь с ним, получить какой-то, можно сказать, заряд – если допустимо это слово в данном случае – на последующее время.