Всю ночь её тошнило. Желудок скручивало и скручивало, но она не проснулась. Теперь, когда она открывает один глаз, воспоминание о накопившихся страданиях пронзает её до самого нутра, иррадиируя в нервные окончания. Ей удаётся встать – под босыми ногами ледяной, винно-красный кафель – и, пошатываясь, она идёт в ванную. По пути, сквозь световое окно, она видит, что день уже наступил. Который час?

СПИД.

Это была его первая идея.

Совершенно абсурдно, эти симптомы едва ли могли указывать на печёночный приступ, гастроэнтерит или даже отравление местной водой. В конце концов, мы же в Африке, сказала она себе с какой-то обидой, с полным ртом раскалённой лавы.

СПИД или нет, ей нужно пойти к Кароко. Даже если он болен, он всё равно сильный мужчина, хозяин, взрослый. Она встаёт и пересекает комнату, расталкивая локтями. Она чувствует себя в водовороте невидимых сил, которые толкают её, пинают, пытаются сбить с ног.

Ручка. Она открывает дверь и оказывается на винтовой лестнице. Смотрительница маяка, вот кто она. Ей нужно подняться к фонарю, к линзам Френеля; там, вспоминает она систему, которую изучала в школе.

Прислонившись к стенам, она начинает подъём, чувствуя, как вся башня – вилла – качается, словно во время шторма. Шаг, два, три… Ей хочется крикнуть, но она боится, что её снова стошнит. На ней лёгкая, цвета жвачки, джеллаба, вся измятая, словно всё ещё хранит память о её ночных мучениях.

Ещё несколько шагов… Не риад и не маяк, а Пизанская башня. Всё наклоняется: стены, ступени… Возможно, у него повреждено внутреннее ухо. Орган равновесия. Или, может быть, Земля действительно перевёрнута.

Наконец-то последний этаж. Порог такой узкий, что похож на трамплин. Она стучит в дверь. Нет ответа. Снова. Нет ответа. СНОВА. Теперь она бьёт по ней сжатым кулаком. Дверь открывается сама собой.

Она спотыкается, но не входит в комнату, потому что чувствует запах крови. Господи. Кароко. Её тело разливается — и это подходящее слово — по всей комнате.

Хайди чувствует, будто обрела равновесие, словно удар по сломанным весам, и они вдруг обретают точку равновесия. Она движется вперёд. Она внимательно всё рассматривает. Она в трансе, и то, что она видит, чёрт возьми, совершенно нереально.

Первое, что бросается ей в глаза, и, несомненно, последнее увечье, которое получил Кароко, – это то, что он обезглавлен. В галлюцинациях она рассматривает отрубленную голову. Она выглядит так, будто сделана из картона. Или из латекса, как в фильмах ужасов с неуклюжими спецэффектами.

Но это действительно лицо Марселя, застывшее, даже онемевшее, посреди лужи крови. Неожиданно ей в голову приходит выражение: «утка в кровяном соусе». Она даже не знает, что это значит. Но эта голова в этой луже, несомненно, последует за ней в могилу.

Дальше что? Дальше тело. Правая рука отделена, да, но лишь на мгновение, словно поддалась в последний момент. Обе ноги, однако, отрублены начисто, и, что более чем ужасно, даже неприемлемо, расположены так, что ступни подняты в воздух, отвернуты от тела. Таким образом, пятки по обе стороны от туловища достают до плеч. Это ужасно, это возмутительно, это…

Она снова вспоминает. Французская революция, гильотина, Людовик XVI… Она думает о корзине, в которую упали черепа. Да, корзина там. Её опрокинули специально для неё. Она наклоняется – должно быть, она в настоящем трансе, раз разглядывает это чудовище, словно энтомолог, изучающий двух жуков, совокупляющихся.

У Кароко, или, по крайней мере, у его восковой фигуры, рот замазан чёрным, словно он наглотался чернил или обжёг горло. Это напоминает ему о чём-то, о чём ему рассказывал Свифт. Это одна из пыток, которые перенёс Федерико. И, вероятно, Котлё тоже.

Монстр Мачете не погиб вместе с Вернером Кантубом. Он пережил собственную смерть. Хайди тонко представляет себе тело в теле, убийцу в убийце, призрака, вырывающегося из раздавленного трупа. На самом деле ситуация довольно проста: убийца Федерико не имеет никакого отношения к Кантубу. Он всё ещё активен, и он проделал весь этот путь сюда, в ледяной январь Танжера, чтобы выполнить своё задание.

Зачем убивать приговорённого? Речь идёт об эвтаназии или о чём-то подобном? И вот тут-то всё и начинается безумие, потому что, прежде чем окончательно умереть, уже, вероятно, сильно ослабев, Кароко нашёл в себе силы написать на большом ковре, занимающем центр помещения, кровавыми буквами:

СПАСИБО